Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

и Геббельсом, но он по-прежнему выказывал чрезмерное благоговение перед советским диктатором. В свою очередь, Сталин попросил Димитрова «обдумать» его предложения; сделанные им замечания на полях доклада указывают, что он был отнюдь не готов отказаться от своего отношения к социал-демократии как к левому крылу фашизма. Димитров задавался вопросами: «Правильной ли является огульная квалификация социал-демократии как социал-фашизма» и «Правильно ли считать социал-демократию везде и при всяких условиях главной социальной опорой буржуазии». Сталин написал на полях: «Насчет руководства — да, только не „огульная“». Помимо этой ничтожной уступки, в том месте, где Димитров осторожно пытался реабилитировать часть социал-демократов с целью обеспечить основу для сотрудничества в борьбе с фашизмом, Сталин многозначительно приписал: «Против кого этот тезис[?]»[1226] 5 июля Политбюро узнало, что Германия, все еще страдавшая от последствий кризиса, проявляет больше склонности к тому, чтобы выдать кредит в 200 миллионов марок на покупку немецкого промышленного оборудования[1227]. Димитров, страдавший от латентной малярии, хронического гастрита и других недугов, на два месяца отправился на лечение в Грузию.

Укрепление социалистической законности

10 июля 1934 года после шести месяцев внутренних колебаний режим объявил о том, что вместо ОГПУ создается НКВД (Народный комиссариат внутренних дел)[1228]. Менжинский в начале 1934 года вновь обратился к Сталину с просьбой об отставке. («Никаких занятий. Только лежи 24 часа в сутки, — записывал он в своем дневнике в Кисловодске. — Смерть, вот она. Ты день лежишь в гамаке, а она сидит напротив»[1229].) Сталин предложил Кагановичу поговорить с ним и, может быть, удовлетворить его просьбу. Но 10 мая у Менжинского остановилось сердце. Четыре дня спустя урна с его прахом была захоронена в кремлевской стене под залпы артиллерийского салюта[1230]. Ходили слухи, что Сталин собирался назначить на его место Микояна, что привело в ужас банду Ягоды и обрадовало других чекистов, высоко ценивших лукавый юмор Микояна и лекции, которые он читал в их клубе[1231]. Однако Сталин назначил наркомом Ягоду, а его первым заместителем — Янкеля Соренсона, известного как Яков Агранов[1232]. Режим только что дополнил статью 58 Уголовного кодекса РСФСР (контрреволюционная деятельность) новыми пунктами (2–13), охватывающими попытки захвата власти, шпионаж, антисоветскую пропаганду и агитацию, а также троцкизм[1233]. Как предлагал Сталин, дезертирство из армии отныне каралось как измена, за которую полагалась смертная казнь или при наличии смягчающих обстоятельств десять лет заключения[1234]. Тем не менее создание НКВД воспринималось как настоящая правовая реформа[1235]. Вскоре после этого Политбюро параллельно увеличило численность судейского корпуса и штатов прокуратуры с одновременным повышением окладов[1236]. Как объяснял Каганович, «реорганизация ОГПУ означает, что мы, как и в более нормальные времена, можем наказывать по суду, не прибегая к внесудебным репрессиям, как мы делали до сих пор»[1237].

Эту новую установку следовало разъяснить сотрудникам органов[1238]. «В капиталистических странах вместо „хваленого“ буржуазного порядка хаос, море крови бессудно казненных, газы, пулеметы и броневики на улицах, — заявил Ягода, выступая по случаю создания НКВД. — Если сейчас в деревне у нас нет широких кулацких формирований, которые были раньше, если и в городе контрреволюция не носит тот характер, какой она носила раньше, встает вопрос, в каком виде, в каких формах возможна… деятельность контрреволюционных агентов?» На это он ответил, что бывшие партии (эсеры, меньшевики, буржуазные националисты) способны возродиться и объединиться с оппозиционными элементами из числа коммунистов (троцкистов, правых уклонистов) ради проведения актов шпионажа и саботажа, в силу чего НКВД следует отказаться от массовых арестов, так как теперь нужна «тонкая, тщательная и глубокая агентурная работа»[1239]. Отныне при ведении следствия стало необходимым более тщательное соблюдение процедурных правил[1240]. В конечном счете целью реформы являлось повышение сплоченности государства под лозунгом «укрепления революционной законности»[1241]. Но это отнюдь не означало какого-либо ограничения власти Сталина, выходившей за рамки закона, следствием чего и служили многие из тех случаев произвола, которые вызывали его недовольство[1242].

Художники и государство

Формально Союз советских писателей являлся общественной организацией, но по сути это был государственный орган, чего никто и не скрывал[1243]. Вопросам эстетики уделялось самое минимальное внимание[1244]. Работа союза в преддверии учредительного съезда сводилась к бесчисленным заседаниям его правления и всевозможных комитетов и к развлечениям. Правление союза размещалось в особняке XIX века на улице Воровского (прежде Поварской), в самом аристократическом районе Москвы, на территории древнего имения Долгоруковых. (Оно описано у Толстого в «Войне и мире» как имение Ростовых.) При этом Центральном доме литераторов существовали библиотека с газетами и журналами, ресторан, сильная команда бильярдистов, кружки тенниса, шахмат и верховой езды, а также группы по изучению иностранных языков и самых разных предметов. Кроме того, Союзу писателей отошел новый дачный поселок Переделкино, в котором, как и в Центральном доме литераторов, существовала кое-какая самодеятельная интеллектуальная жизнь (кружки, приемы гостей), хотя она омрачалась наличием осведомителей, как добровольных, так и завербованных путем шантажа[1245].

Прошло два года с тех пор, как было принято соответствующее постановление Политбюро, а учредительный съезд Союза писателей, несколько раз откладывавшийся, так и не был проведен. Предполагалось, что ключевым событием съезда станет выступление Горького, но 11 мая 1934 года в 38-летнем возрасте скончался его сын Максим Пешков. На пикнике по случаю Первого мая он напился в компании сотрудников тайной полиции, заснул на скамье под открытым небом и слег — врачи поставили ему диагноз «грипп». 12 мая он был похоронен на Новодевичьем кладбище (за день до того, как началось прощание с телом Менжинского в Доме союзов). Горький был раздавлен. Как отмечал один его близкий друг, он «уже не принадлежал себе, и казалось, что он не человек, а учреждение», обязанное выполнять свой долг[1246]. Ходили слухи, что сына Горького убили власти с целью запугать его[1247]. Однако незадолго до дня, на который наконец было назначено открытие съезда, Горький обратился с решительным письмом к Сталину, прося освободить его от роли председателя, и написал страстную статью для «Правды», в которой нападал на партийных аппаратчиков, вознамерившихся контролировать литературу (Каганович велел Мехлису придержать статью). «Литературные дела обостряются», — писал Каганович Сталину, занятому другими делами, по которым Каганович просил совета (Япония, хлебозаготовки). Сталин ответил спустя три дня: «Надо разъяснить всем литераторам коммунистам, что хозяином в литературе, как и в других областях, является только ЦК и что они обязаны подчиняться последнему