Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

28 июля 1934 года был создан Литературный фонд, цель которого заключалась в оказании материальной поддержки нуждающимся деятелям культуры, включая начинающих писателей; тем самым была формализована практика выдачи им по тому или иному случаю обуви и зимних пальто. Средства фонда складывались из 10-процентных отчислений от гонораров, выплачивавшихся издательствами, и отчислений от гонораров за выступления в размере 0,5–2 %. Кроме того, бюджет Литературного фонда на 25 % состоял из средств, выделявшихся государством. Вскоре в фонд поступило около 100 тысяч заявок на получение помощи (многие писатели подавали заявки неоднократно)[1249]. За закрытыми дверями между писателями велись ожесточенные споры о том, способствует ли такая помощь творческой деятельности или препятствует ей, не давая голодать[1250]. Также Литературный фонд получил разрешение построить еще несколько дач в Переделкине. Из трех десятков писателей, первыми поселившихся там со своими семьями, лишь немногие были членами партии. Большинство писателей не вносили даже номинальную плату за аренду дач[1251].

Учебник истории

23 июля 1934 года Сталин принял британского писателя Герберта Уэллса, бравшего интервью еще у Ленина, и они обсудили судьбы мира[1252]. (Впоследствии Радек прислал Сталину перевод тех мест, где Уэллс пишет о нем в своей автобиографии, вышедшей в том же году, и отметил: «Не удалось прельстить девушку»[1253].) Последних посетителей в Москве Сталин принял 29 июля. По приказанию Власика их специальный поезд по соображениям безопасности должен был прибыть в Сочи на удаленную товарную станцию, но Сталин, несмотря на всю свою одержимость безопасностью, не захотел прятаться и пожелал сойти с поезда на пассажирском вокзале. Там его ждал черный «роллс-ройс», но Сталин предпочел немного прогуляться, ошеломляя случайных свидетелей[1254]. Тем летом он планировал поработать над новым учебником истории. Несколько лет назад в письме в журнал «Пролетарская революция» он обрушился на одного историка, порицавшего Ленина за то, что тот якобы недостаточно критиковал угрозу центризма в германской социал-демократии перед Первой мировой войной. Сталин вопреки фактам тенденциозно преувеличил аргументацию автора и назвал статью «антипартийной и полутроцкистской». Кроме того, Сталин не был согласен с мнением автора о том, что еще много документов остаются неизвестными. «Кто же, кроме безнадежных бюрократов, может полагаться на одни лишь бумажные документы? — писал он. — Кто же, кроме архивных крыс, не понимает, что партии и лидеров надо проверять по их делам, прежде всего, а не только по их декларациям?»[1255]

Вскоре после этого при Политбюро была создана комиссия по написанию новой истории партии. Однако даже учебник, написанный верным псом Ярославским, был отклонен Сталиным из-за отсутствия ярких героических фигур[1256]. Сталин потребовал от своих подручных вплотную заняться этим вопросом[1257]. Функционеры собрали большую группу историков. «Мы вошли в зал заседаний гуськом, — записывал в дневнике Сергей Пионтковский. — Всего в комнате было человек 100… Сталин все время вставал, курил трубку и прохаживался между столами». Он прерывал основного докладчика, а затем сам взял слово. «Сталин говорил очень тихо. В руках он держал все учебники для средней школы, говорил с небольшим акцентом, ударяя рукой по учебнику, заявлял: „учебники эти никуда не годятся“… Что, говорит, это такое „эпоха феодализма“, „эпоха промышленного капитализма“, „эпоха формаций“ — все эпохи и нет фактов, нет событий, нет людей, нет конкретных сведений, ни имен, ни названий, ни самого содержания». И далее: «Нам, сказал Сталин, нужны учебники с фактами, событиями и именами. История должна быть историей»[1258].

Понятно, что за закрытыми дверями Сталин оперировал точно такими же голыми схемами: феодальная эпоха, капиталистический способ производства, буржуазная демократия[1259].

В Сочи диктатор вызвал к себе Кирова, который прибыл в начале августа и остановился на даче «Зензиновка» (где прежде останавливался Рыков). Сочинение трудов по истории не было сильной стороной Кирова. Впрочем, Сталин вызвал еще и Жданова, самого молодого из его фаворитов. Перед отъездом из Москвы Сталин в разговоре с Александрой Коллонтай, советским послом в Швеции, в шутку называл себя «правым уклонистом» в отличие от «левого уклониста» Жданова, что говорило не столько о политике Сталина, сколько об экстремистских наклонностях Жданова[1260]. Кроме того, в июле-августе в Сочи находились Василий и Артем, и Сталин дал им на пробу черновой вариант учебника истории. 15-летний сын Жданова Юрий, приглашенный к ним на обед, впоследствии вспоминал, что Сталин рассмешил всех, сказав, что историки делят историю на три последовательных периода: матриархат, патриархат и секретариат[1261].

Покончив с трудами, Сталин и Киров жарили шашлыки, пели старые песни («Есть на Волге утес») и работали в саду с лопатами, а Киров еще и гонялся за утками и цесарками. Сталин не любил плавать (он был родом с гор), зато это любил Киров, и Сталин дожидался его на берегу. Сталин даже позволил Кирову отправиться с ним в парную баню, где они хлестали друг друга березовыми вениками[1262]. Диктатор не допускал в своем окружении ни любовниц, ни проституток, и Киров заскучал. «Надоело мне здесь чертовски, — писал он жене в Ленинград, жалуясь, что здесь невозможно даже поиграть в городки. — Была сплошная жара, потом 6 дней и ночей — сплошной дождь… Теперь снова наступила изнуряющая жара»[1263]. Сталина невозможно было вытащить из его любимого Сочи, но Киров вернулся в Ленинград уже 30 августа 1934 года, отбыв из Сочи на одном поезде с семьей Андрея Андреева. «Он очень загорел, — вспоминала Наталья Андреева, дочь функционера, — а зубы были белые, улыбался часто»[1264].

Хлебозаготовки сильно отставали от графика, несмотря на относительно хороший урожай, и Каганович с Молотовым отправили Сталину предложение закупить 100 тысяч тонн аргентинской и австралийской пшеницы для советского Дальнего Востока с целью снизить нагрузку на транспорт. «Импорт хлеба теперь, когда заграницей кричат о недостатке хлеба в СССР, может дать только политический минус», — возразил Сталин[1265]. В ответ он предложил им оказать «максимальный нажим». Молотов был командирован в Сибирь, Каганович — на Украину, Микоян — в Курск и Воронеж, Чубарь — в Среднее Поволжье, Жданов — в Сталинградскую область. Ворошилов, находившийся на осенних маневрах, получил приказание проследить за уборкой хлеба в Белоруссии и на западе страны[1266]. Киров был отправлен в Казахстан контролировать сбор урожая, проходивший под надзором его бывшего протеже, республиканского партийного босса Левона Мирзояна. Отныне Сталин проявлял сдержанность в отношении казахов. Киров снял главного прокурора Восточного Казахстана за злоупотребления и попросил Ягоду отозвать сотрудников милиции, издевавшихся над колхозниками[1267].