Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

белорус, родившийся в 1889 году, вступил в партию в 1907 году (одним из тех, кто дал ему рекомендацию, был Феликс Дзержинский) и незадолго до описываемых событий участвовал в организации строительства Беломорско-Балтийского канала. Сейчас же он руководил Управлением НКВД в Ленинграде, международном порту и приграничном городе, где было полным-полно иностранных консульств и военных заводов. Медведь, известный как любитель банкетов, набрал вес и пристрастился к спиртному (предпочитая армянский коньяк), в то время как его жена Раиса Копыловская на глазах у всех заигрывала с другими мужчинами. (Ходили слухи, что Медведь арестовал директора ленинградского «Торгсина», с которым флиртовала Раиса; впрочем, не исключено, что она была замешана в хищениях.) Еще сильнее авторитет Медведя подрывали сплетни о его гомосексуальности (на публике он поцеловал в губы джазиста Утесова, откровенного гея)[1351]. Его первого заместителя — Ивана Запорожца все считали шпионом Ягоды[1352]. При этом у Медведя имелись и более серьезные причины для беспокойства.

Сталин не питал к нему доверия. Диктатор по-прежнему был недоволен работой НКВД, считая, что он производит аресты направо и налево, но при этом попустительствует врагам[1353]. Ягода («Согласно ваших указаний») отправил две группы оперативников в Ленинград и Сибирь проинспектировать местные управления НКВД. «Фактическое положение, обнаруженное в результате проверки, — докладывал он Сталину (сентябрь 1934 года), — убедило меня в том, что ни [Николай] Алексеев (начальник Западно-Сибирского управления НКВД), ни Медведь абсолютно не способны руководить нашей работой в новых условиях и обеспечить тот резкий поворот в методах работы по управлению государственной безопасностью, который сейчас необходим». Ягода предлагал для острастки уволить начальников обоих управлений и рекомендовал провести ряд перестановок, в частности перевести из Белоруссии в Ленинград Генриха Штубиса (г. р. 1894), латыша, известного как Леонид Заковский («несомненно сильного и способного оперативного работника»), а Медведя отозвать в Москву с целью выяснить, «годен ли он еще для работы в НКВД, или уже совсем выработался»[1354].

Это был уже второй раз, когда встал вопрос о переводе Медведя; в предыдущий раз, в 1931 году, этому воспрепятствовал Киров. Ленинградский партийный босс приятельствовал с Медведем (бездетный Киров был особенно привязан к сыну Медведя Мише)[1355]. Кроме того, Киров был известным бабником, об амурных похождениях которого судачил весь город. Жена Кирова Мария Маркус (родилась в начале 1880-х годов) была еврейкой (как и жены Молотова, Ворошилова, Андреева, Куйбышева и Поскребышева). Они познакомились в 1909 году во Владикавказе, в конторе газеты «Терек», где Маркус работала счетоводом. Она страдала от головных болей, бессонницы и гормонального расстройства, часто заходилась в крике и угрожала покончить с собой; у нее на окнах были установлены решетки. Она перенесла несколько небольших ударов и фактически содержалась в заключении в государственном доме отдыха за городом, в Толмачеве[1356]. В какой степени ей было известно о романах ее мужа на стороне — с балеринами, молодыми сотрудницами аппарата, — не известно, но эти романы, несомненно, не служили источником беспокойства для Медведя: он помогал скрывать их, несмотря на то что Паукер из Москвы жестко давил на него, требуя усилить охрану Кирова[1357]. После визита Сталина в Ленинград летом 1933 года личная охрана Кирова выросла с трех до пятнадцати человек, а кабинет Кирова был перенесен в менее доступное место[1358].

Киров и монголы

15 ноября 1934 года Сталин принял делегацию во главе с монгольским премьер-министром Гэндэном, который уже в третий раз за год побывал у Сталина, что было необычно часто для зарубежного руководителя, однако нищая Монголия, не имевшая доступа к морю, была единственным «союзником» СССР. В результате чисток и массового дезертирства Монгольская народная партия, и без того резко уступавшая ламам по численности, сократилась вдвое по сравнению с максимальной численностью в 40 тысяч человек[1359]. Сталин в течение трех часов расспрашивал Гэндэна о ламах: насколько многочисленны и влиятельны эти монахи? За кем идут люди — за ними или за коммунистами? Как монахи финансируют свою деятельность? Гэндэн пытался отвечать, что все это «сложные», «тонкие» вопросы. «В войне, в которой нельзя победить врага фронтальной атакой, следует использовать обходные маневры, — дал совет Сталин. — В качестве первого шага вам следует отправить в школы своих собственных учителей, чтобы они повели с монахами борьбу за влияние среди молодежи. Учителя и активисты должны стать прямыми проводниками вашей политики… Правительство должно рыть больше колодцев, чтобы показать людям, что именно оно, а не монахи, больше заботится об их экономических нуждах». Кроме того, он советовал снимать фильмы и развивать театр на монгольском языке, а также создавать сильную армию из политически грамотных призывников, умеющих читать и писать.

Сталин поделился с Гэндэном своей теорией власти. «Что касается больших лам, совершивших то или иное политическое преступление, их нужно наказывать и предавать суду за измену родине, а не за контрреволюционную деятельность вообще, — объяснил он. — В подобных случаях нужны открытые процессы с тем, чтобы простые люди, араты, поняли, что ламы связаны с иностранными врагами, что они предали родину. Но сейчас вы можете делать это лишь время от времени». И еще: «Иностранные державы не будут признавать вас до тех пор, пока остается неясно, кто сильнее — вы или монахи. После того, как вы укрепите свои органы власти и армию и поднимете экономический и культурный уровень своего народа, империалистические державы признают вас. А если не признают, то вы, будучи сильными, можете плевать им в лицо»[1360].

Именно так Сталин правил Советским Союзом.

Гэндэн, выходец из семьи бедных кочевников, научившийся читать и писать, был одаренным политиком, хорошо чувствующим настроения масс, и при этом очень хитрым. В порядке саморекламы он назначил первым заместителем премьер-министра неграмотного Чойбалсана (г. р. 1895), министра животноводства и земледелия, который провел немало времени в Москве, где его опекал Ворошилов. Чойбалсан уже играл роль советского агента в монгольском руководстве[1361].

Агранов переслал Сталину расшифровку перехваченной телеграммы (от 17.11.1934) из Токио, от посла Джозефа Грю, в Госдепартамент США: в ней шла речь о беседе с японским министром иностранных дел Коки Хиротой, который указывал, что с учетом различных договоров между европейскими державами Япония не может оставаться в изоляции и будет вынуждена последовать их примеру. «Было принято решение, чтобы Министерство иностранных дел приступило к выбору союзника, — сообщил Хирота, имея в виду японский кабинет министров. — Выбранная страна в первую очередь и главным образом не должна иметь никаких специфических интересов в Азии. К этой категории стран могли