Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 - Стивен Коткин

«группы». Кроме того, он пытался выброситься из окна. Следователи стали проявлять интерес к его знакомым Ивану Котолынову и Николаю Шацкому, ранее исключавшимся из партии и упомянутым в дневнике Николаева. Котолынова называли троцкистом, но на самом деле и он, и остальные были комсомольскими функционерами, когда во главе Ленинградской партийной организации стоял Зиновьев[1437]. Больше ничего и не требовалось. Имена Зиновьева, а также Каменева начали все чаще встречаться в протоколах допросов, которые Агранов пересылал Сталину[1438]. (Всего диктатор получил по делу Кирова не менее 260 протоколов допросов, ставших новым жанром изящной словесности[1439].)

Сотрудники НКВД сочинили отредактированный Сталиным сценарий про параллельные террористические организации — «Ленинградский центр» и «Московский центр». Ни тот, ни другой не упоминались на допросах до 4 декабря 1934 года, когда Сталин вызвал в свой кабинет большую группу, включавшую прокуроров, работников суда, оперативников НКВД и прибывшего из Ленинграда Агранова[1440]. Во время дискуссий, проходивших в течение следующих нескольких дней, Сталин переместил Зиновьева и Каменева из Ленинграда в главный «Московский центр». Отныне предполагалось, что «Ленинградский центр» возглавляли Николаев, Котолынов и их сообщники[1441].

В атмосфере, пропитанной жаждой кровавой мести, украинский партийный босс Косиор, сам этнический поляк, захотел ответить на убийство Кирова указом о массовом выселении советских поляков из приграничной полосы. Однако расчетливый Сталин смягчил разосланный по партийным каналам (07.12.1934) секретный циркуляр по поводу поляков, проживавших в приграничных районах Украины и Белоруссии, очевидно, для того, чтобы избежать осложнений в советско-польских и советско-немецких отношениях. И наоборот, в ответ на предложение выселить пять тысяч «социально чуждых» семей из Карельской автономной республики и Ленинградской области — и та и другая находились рядом с финской границей, где в целом никто не ожидал геополитических осложнений, — Сталин написал: «Почему не больше?»[1442]

9 декабря Сталин до 7.30 вечера принимал у себя в кабинете прокуроров, судей, сотрудников НКВД и многих других, а затем пообедал этажом ниже в своей кремлевской квартире с Кагановичем, Ждановым, Орджоникидзе и Молотовым — такие обеды постепенно становились обычаем. Затем под предлогом принести Светлане, якобы горевавшей из-за смерти Кирова, кое-какие игрушки, чтобы утешить ее, явились родственники. Как писала в своем дневнике Мария Сванидзе о Сталине, сидевшем за столом, «у меня ныло сердце смотреть на него. Он очень страдает»[1443].

Тем временем в Ленинграде 14 человек — все, кроме Шацкого, — сознались, что были членами подпольной зиновьевской «группы», но все они, кроме Николаева, отрицали свою причастность к убийству. Следователи пытались заставить Николаева признаться, что его отец-пролетарий имел наемных работников, и тем самым выставить Николаева сыном классового врага, но он все отрицал. И все-таки Николаева, рабочего и убежденного коммуниста, именно из-за своих убеждений и убившего Кирова, следовало как-то превратить в «классового врага». Со временем хитрому Агранову, похоже, каким-то образом удалось убедить его, что он может совершить еще одно большое дело: принять участие в уничтожении зиновьевцев. Судя по всему, Николаев лишь потом осознал, что выполнение этой задачи во имя дела коммунизма задним числом требует от него самого принадлежности к зиновьевской оппозиции 1920-х годов.

Обвиняемых зиновьевцев арестовывали волнами, и у одного из них был найден архив зиновьевской оппозиции. (Всего в течение десяти недель после убийства НКВД арестовало 843 «бывших зиновьевцев», а еще тысячи были сосланы в административном порядке.) Те немногие, кто принадлежал к ядру подлинных сторонников Зиновьева, не скрывали своего критического отношения к Сталину и его политике: например, они полагали, что Гитлеру удалось захватить власть в Германии благодаря пассивности Коминтерна[1444]. Кроме того, они спокойно признавались, что время от времени встречались и обсуждали свои взгляды. Таким образом, выходило, что они состояли в «антипартийной организации». Также у них были найдены копии «Завещания» Ленина и воззвания Рютина с требованием отставки Сталина, и почти у каждого из них дома имелся пистолет, а порой и не один, — как правило, это оружие находилось в их вполне легальном владении еще со времен Гражданской войны. То есть они оказались еще и «террористами».

Разве не имелось вероятности того, что эти бывшие партийные оппозиционеры — вооруженные и, по их собственному признанию, на своих собраниях критиковавшие Сталина — каким-то косвенным образом были причастны к убийству Кирова, который в конце концов пришел на смену их патрону Зиновьеву?[1445] Котолынов, согласно протоколу допроса (12.12), признал лишь, что «политическую и моральную ответственность за убийство т. Кирова Николаевым несет наша организация, под влиянием которой воспитался Николаев в атмосфере озлобленного отношения к руководителям ВКП(б)». Это была одна формула[1446]. 16 декабря Зиновьев и Каменев были арестованы[1447]. Зиновьев сознался во множестве выдуманных преступлений и согласился назвать «всех лиц, о которых помню и вспоминаю, как о бывших участниках антипартийной борьбы»[1448]. В «Правде» и «Ленинградской правде» (17.12) была напечатана одна и та же передовица, в которой утверждалось, что Николаев получил указание от бывших ленинградских оппозиционеров-зиновьевцев убить Кирова. Это была вторая формула.

Первый процесс

На смену Кирову в качестве первого секретаря Сталин отправил в Ленинград Жданова. Поскольку руководство режима и большая часть страны пребывали в трауре, диктатор отменил публичные торжества по случаю его официального — 55-го — дня рождения, отмечавшегося 21 декабря 1934 года. Тем не менее аппаратчики присылали ему неизбежные поздравления[1449]. Собственно, 21 декабря из Ленинграда прибыли Агранов, Вышинский и Акулов, которые вместе с Ягодой и Ульрихом пробыли в кабинете Сталина час, до 8.30 вечера, очевидно, обсуждая детали грядущего процесса[1450]. Затем день рождения Сталина был частным образом отмечен на Ближней даче в обществе родственников со стороны обеих покойных жен именинника, а также его ближайшего окружения. Для гостей пришлось ставить второй стол. Как вспоминал Артем, Сталин читал «поздравления в газетах» и «с юмором комментировал»[1451].

Орджоникидзе предложил выпить за Кирова, после чего, согласно дневнику Марии Сванидзе, у всех на глазах выступили слезы и на минуту наступила тишина. Кто-то вспомнил, что Дора Хазан-Андреева училась в Промышленной академии вместе с Надей. Сталин поднялся и сказал: «Раз заговорили об академии, разрешите выпить за Надю». «Все встали и молча подходили с бокалами к И.[осифу]», — писала Сванидзе. Около часа ночи поднялись из-за стола, Сталин завел патефон, и начались танцы — танцевали кавказскую лезгинку и гопак, хотя места было мало. Буденный играл на гармони, Жданов — на пианино. «Потом, — записывала в дневнике Сванидзе, — кавказцы пели песни унылые, многоголосные, — хозяин запевал высоким тенорком»