Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

свое удовольствие, а другим — нет? Почему одни могут влюбляться, жениться и им не нужно перерезать ради этого кому-нибудь глотку? У них родятся здоровые дети, они их тетешкают, прогуливаются с ними вечерком, когда спадает жара, по воскресеньям водят их в городской сад. Я тоже хотел жить не хуже. Понимаете? Не хуже. Вот и решил стать счастливым за чужой счет. Только маловато мне было отпущено хорошей жизни — всего четыре года. Другие до старости живут припеваючи, внуков и правнуков успевают понянчить. И знаете: кажется мне…

— Что тебе кажется? — подает наконец голос Сааман.

— Кажется, что поставят они меня к стенке, и все!

— Выходит, ты не хочешь примириться со своей судьбой?

— Вы еще спрашиваете, командир?!

Сааман пренебрежительно усмехается.

— Ты еще хуже, оказывается, чем я думал. Вот тебе мой совет: выспись хорошенько и забудь обо всех своих бедах. Может, тогда наконец ты поймешь, что такое счастье в этой жизни.

Жалобы, доносившиеся из соседней камеры, сменяются глухими безнадежными вздохами, которые сливаются с тюремным гомоном. И тогда раздается голос широколицего из камеры напротив:

— Послушайте, — говорит он Сааману, — я чувствую, что вы человек благородный. Меня не проведешь. Я не могу и представить себе, что еще недавно мог нанять вас для того, чтобы добраться из дому на службу. Совесть меня совсем замучила. Хочу покаяться вам в своем смертном грехе…

— Ты ведь тоже был в партизанах, — усмехается Сааман.

— А-а, все это вранье! — восклицает широколицый. — Нет подлее меня человека на свете! Это так же верно, как то, что я сижу в тюрьме. Все самое скверное…

— За что ты клянешь себя так? — перебивает его Сааман.

— За что? Поверьте, на то есть причина. Сам не знаю, как мог я дойти до такой жизни! Я родился в состоятельной семье, получил приличное образование. При японцах так же, как и вы, стал средним служащим. Потом — офицером Пета, а когда наступило это наше проклятое время, перешел в военную полицию и уехал в сельскую местность. Вскоре после этого…

Широколицый умолкает.

— Я понимаю, как тебе тяжело, — сочувственно говорит Сааман.

— Бог тому свидетель.

— Значит, ты перешел в военную полицию…

— Да, а потом… потом стал предателем.

— Ну что ж, не ты первый, не ты последний…

— Что верно, то верно… Многие перешли на сторону врага. И почему-то среди них оказался я. Пристал к тем, кто повернул оружие против прежних боевых товарищей. Почему я так поступил?

— Наверное, потому, что легко сбиться с пути…

— Да, но почему именно я должен был сбиться с пути? Ведь вы, к примеру, не сбились? Почему я стал изменником? И почему осознал это только здесь, за решеткой. Когда голландцы наплевали на то, что ради них я предал товарищей.

— Все верно, но еще не поздно раскаяться. А раз человек раскаялся, значит, душа в нем жива.

— Теперь-то мне понятно — слишком многого я хотел. А о главном забыл…

— Ты правильно смотришь на вещи, друг. У тебя хорошо работает голова.

— Как-никак я окончил муло…

— И все же ты действительно забыл о главном…

— Да, видно, сам дьявол поселился в моей душе. Не знаю, есть ли на земле человек более грешный, чем я. Вы тоже согрешили, но ради того, чтобы земляки ваши познали добро и обрели свободу. Ради этого вы творили зло. А что говорить обо мне…

Волчок камеры напротив со стуком захлопывается.

Сааман вздыхает, потягивается и мысленно произносит:

«Вразуми их бог. Только здесь и начинаешь понимать настоящую цену свободы».

— Послушайте, командир, — снова подает голос широколицый, — только сейчас я осознал, что, в сущности, пренебрег наставлениями родителей и уроками учителей, как был, так и остался скотом. Видно, не каждого воспитание и учеба превращают в человека. Знали бы вы, сколько народу расстреляли по моим доносам. За кого только я себя не выдавал здесь! И за революционера, и за партизана, служившего по заданию в голландской военной разведке. Мерзость, командир, самая настоящая мерзость. Когда меня спрашивали…

Он переходит почти на шепот:

— Когда меня спрашивали, за что я сижу, я отвечал: за то, что тайно переправлял партизанам голландские боеприпасы. На самом же деле… на самом деле я занимался хищениями боеприпасов ради корысти. Скажи я хоть слово правды…

Широколицый говорит все быстрее и быстрее, словно боится, что ему помешают.

— …меня избили бы тут до потери сознания. Живого места на мне не оставили бы, если б узнали, что я просто-напросто бывший голландский агент, сотрудник вражеской разведки.

Широколицый на минуту умолкает, слышно только его тяжелое дыхание.

— Примерно три с половиной месяца назад, — продолжает он, — я выследил одного республиканца. Это был мой последний донос. Бог свидетель — я не сделаю этого больше никогда в жизни. Знаете, я видел здесь своими глазами: подпольщики слушают смертный приговор с улыбкой. А улыбка эта поражает в самое сердце, как удар самурайского меча.

— Понимаю, — говорит Сааман.

— Не знаю, в какую тюрьму попал тот республиканец. Он, конечно, понятия не имеет, кто его выдал.

Сааман настораживается.

— Как его имя?

— Что-то выскочило из памяти… Катамси… кажется, Катамси, если не ошибаюсь.

— Ка-там-си, — тихо повторяет Сааман, в нем шевельнулось подозрение. — Катамси — ты не перепутал?

— Да, да, кажется, так. Но все это было потом, а мне важно добраться до самого корня, понять, почему я стал негодяем и почему моими жертвами оказались те, кто до конца был предан своей родине. Почему из меня не вышло достойного человека, такого, как вы, например? Ведь мне не приходилось, как вам, крутить педали, чтобы заработать себе на хлеб. Но вы, кажется, тоже получили хорошее воспитание?

— Я родился и вырос в казармах. Не знаю, как звали моего родного отца. А законные родители не научили меня ничему хорошему, да и чему они могли меня научить?!

— Поистине удивительно… Но ведь вы кончили школу, не так ли?

— Вечерами я ходил в муло.

— О Аллах, и несмотря на аттестат муло, вынуждены были стать бечаком?

— Что же в этом позорного? Это лучше, чем стать изменником. Сам понимаешь — выбора у меня не было.

— Но, может быть, вас надоумили сделать это отец или мать?

— О нет, нет… Я сам себя надоумил…

— Боже ты мой, — восклицает широколицый, — какая же я жалкая тварь! Я сам виноват в своем падении, и никто другой. Винить больше некого.

— Для тебя еще не все кончено, друг, — пытается успокоить его Сааман.

— Я знаю — я еще жив. Но выйти на волю мне так же трудно, как верблюду пройти в игольное ушко.

— И все же еще не все потеряно.