Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

Дарсоно переводит дух и срывающимся голосом говорит:

— Страшное сообщение, матушка… Сообщение о масе Амане.

— Читай, сынок, читай, — просят соседи.

Мас Дарсоно разворачивает газету. К нему подходит вплотную Хасан, перестает плакать Патима — и ей хочется узнать, что же напечатано в газете.

— Ну вот, — с волнением говорит Дарсоно, — слушайте: «Еще один смертный приговор».

Он окидывает взглядом окружающих и снова склоняется над газетой:

— «Джакарта. Двадцать восьмого, первого, тысяча девятьсот сорок девятого», — читает он и, подняв голову от газеты, поясняет: — Это значит — сегодня.

— Читай дальше, Дарсоно.

— «От нашего городского корреспондента. После того как три с половиной месяца назад власти напали на след террористической группы (тут он опять останавливается и, глядя на Амилу, говорит: «Террористическая группа — это значит секретный отряд, которого все боятся, понятно?»), группы под номером икс-икс шесть ноль шесть, в городе Джакарте и в окрестностях были произведены аресты. Усилиями органов безопасности были задержаны семьдесят восемь человек, в том числе и главарь группы. Поскольку улики налицо и преступники признали свою вину, сегодня было вынесено судебное решение по делу группы икс-икс шесть ноль шесть. К высшей мере наказания — смертной казни приговорены…»

Дарсоно останавливается, обводит взглядом поочередно всех собравшихся, вздыхает и скорбно произносит:

— «Сааман бин Паиджан…»

— Ублюдки! — вне себя от ярости кричит Амила.

— «…и Косаси бин Харджавината».

В наступившей тишине раздается пронзительный крик Патимы, которая изо всех сил колотит кулаком по лежаку. Плачет Салами. Плачет Хасан. Соседи сидят понурившись.

— Сатанинское отродье! — ругается Амила.

Она встает с места, судорожно хватается за ворот кофты, ее душат гнев и ненависть.

— Подумаешь, газета! Врет она все, эта газета! Все хотят дуру из меня сделать! Никому не верю! Газеты и те врут! Подавились бы они своими газетами!

Она исступленно бьет себя в грудь:

— Вы еще не знаете меня! Я Амила — Пальмовый Цвет, Королева Казарм!

— О господи, бедный Аман! — переговариваются между собой соседи. — Как это могло случиться, мас? Такой был хороший парень! Что же он сделал? А ты, Амила, только и знаешь, что кричать и ругаться! Надо выслушать до конца, что они там пишут, в этой газете.

— Плевала я на все газеты! — бушует Амила. — Скажите — кто их сочиняет? Скажите, не бойтесь! Кто посмел трепать имя Саамана бин Паиджана, моего первенца? Кто посмел его осудить? Он ведь не чей-нибудь, а мой сын. Они и в глаза его не видали!

Дарсоно не слушает ругани и причитаний Амилы и продолжает читать:

— «К девятнадцати годам тюремного заключения приговариваются Халид бин Джендил и Сумантри бин Джаенгсентико. К двадцати пяти годам тюремного заключения — Арсиди бин Мукмин. К пяти годам — Сибин бин Халидин. Самый младший из преступников — Сухейми бин Карджан (восемнадцати лет) приговорен к двум годам тюремного заключения. Остальные арестованные, в том числе семеро девушек, освобождены из-под стражи».

Дарсоно делает паузу.

Все молчат. Амила, как всегда, смотрит на входную дверь. Только горбится она сейчас сильнее обычного и донельзя напоминает теперь старую заезженную клячу. Дарсоно между тем снова обращается к газете:

— «Главарем подпольной террористической организации был Сааман бин Паиджан, двадцати четырех лет, сын капрала королевской армии Паиджана бин Суто. Он сколотил свою банду вскоре после «первой военной акции» и все это время скрывался от органов безопасности под видом бечака. Почти все его сообщники были тоже бечаками. При республиканской администрации Сааман бин Паиджан занимал скромную должность в государственном аппарате и отличался общественной активностью. По установленным данным, террористы убили не менее пятидесяти человек. Среди прочих совершенных ими преступлений — хищения из военных складов, поджоги, взрывы, о чем неоднократно сообщала в последнее время наша печать».

Дарсоно останавливается, тяжело вздыхает и дочитывает сообщение:

— «Красноречивая деталь: в период безвластия Сааман бин Паиджан не остановился перед убийством родного отца — капрала Паиджана бин Суто. Достойно удивления, что при аресте террористов не удалось обнаружить какого бы то ни было оружия. С ликвидацией террористической банды навсегда исчез источник постоянного беспокойства мирного населения столицы».

Патима, Салами и Хасан принимаются дружно реветь, едва заканчивает чтение мас Дарсоно. Приходит китаец Гиок, потом Хадиджа и какие-то совсем дальние соседи. Незаметный домик в «свободном районе» заполняют взволнованные люди. И каждый из них, войдя в дом, проникается чувством только что свершившегося несчастья.

Неожиданно Амила вскакивает с места и кричит что было сил:

— Кто сочинил эту брехню? Скажете вы мне или нет — кто этот писака! Я прикончу его — видит бог, ему не жить больше на свете! Я распорю ему брюхо и выпущу наружу все его вонючие потроха!

Потом Амила подбегает к двери и протяжно зовет, словно пытаясь разжалобить весь мир:

— Аман! Сынок! Где ты? — Она выбегает на улицу, и постепенно ее жалобные возгласы стихают вдали.

Вслед за ней один за другим покидают хижину соседи, и в доме из посторонних остается лишь китаец Гиок. Он подходит к Дарсоно, хлопает его по плечу.

— Послушайте, господин. Господин Аман — хороший человек. Я давно его знаю.

Он внимательно смотрит Дарсоно в глаза и внушительно говорит:

— Во всем мире сейчас настали худые времена. У вас большое горе, только еще больше горе всех людей. Я друг господина Саамана и очень уважаю его потому, что он боролся за свой народ. Я один остался в живых изо всей нашей семьи, когда гражданская война пришла в Шаньдун. Поверьте, господин, в жизни иногда приходится жертвовать самым дорогим, если этого требует родина.

Он умолкает и после паузы говорит:

— Если вам что-нибудь понадобится, приходите ко мне. Я живу в конце этой улицы — вы знаете мой магазин?

— Спасибо вам…

— Я правду говорю, господин, — китаец кланяется и исчезает за дверью.

В доме остаются Дарсоно, Патима, Салами и Хасан. Дети перестают плакать, подсаживаются поближе к Дарсоно, словно ища у него защиты от постигшего их несчастья.

Дарсоно о чем-то задумался, сморщив лоб. Потом говорит:

— Лучше всего мне поселиться теперь у вас. Конечно, с согласия сестрицы Амы. В доме не осталось мужчин, а тут еще с мамой вон что делается.

— Оставайся у нас, мас, — всхлипывая, просит Хасан.

— Я останусь, останусь.

— Мас, — снова окликает его Хасан, — когда голландцы расстреляют братца Амана?

— Не знаю, Хасан.

— Но ведь пока он еще жив, правда?

— Жив.

— Значит, мы можем спасти его, правда, мас? — Хасан с надеждой смотрит на Дарсоно, но тот смущенно молчит. — Или ты боишься?

— Я не боюсь, Хасан. И ты, я вижу, не боишься. Но нас только двое. У нас нет оружия, нет солдат, и нам некому помочь в этом деле.

— Все равно его надо спасти, — сквозь