Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

Дарсоно входит в дом. В руках у него — папка для бумаг, темно-коричневая кожаная папка.

— Не может быть! — рассеянно говорит он. — Ну, слава богу. Выходит, ты перестала бояться матери?

Патима и Дарсоно садятся на лежак, с которого только что встала девушка.

— Матушка уснула, — торопится рассказать Патима. — Ты не поверишь, все эти три месяца она не спит. Сегодня ни свет ни заря ушла из дому. Я уж волноваться стала — думала, она не вернется. Сестрица Салама говорит, что ей день ото дня все хуже. Утром вдруг стала кричать про какого-то сержанта Касдана. Будто бы он ее обманул, и все в таком духе. А мы и понятия не имеем ни о каком сержанте Касдане. Я и вправду боюсь ее, мас, — помолчав, говорит Патима. — Но если все мы будем ее слушаться и сидеть сложа руки — знаешь, что с нами будет?

— Что же она сказала, когда ты пошла устраиваться?

— Да она еще не знает об этом. А узнает — ох и достанется мне!

— А Салама тоже пошла на работу?

— Она-то и собиралась пойти, но из этого ничего не вышло, и тогда она послала меня. Знаешь, мас, я так рада!

— Понимаю. Я тоже рад за тебя, сестренка.

— Спасибо тебе, мас. Мы с Джаджей сегодня ушли с самого утра. Знаешь Джаджу? Она такая хорошая, правда. Там у них в типографии есть цех, где приклеивают этикетки и занимаются фальцовкой, так вот она там за старшую. У них было свободное место, но хозяин велел мне работать в конторе, — гордо говорит Патима.

— Благодарение Аллаху, сестренка, только смотри не бросай школу!

— Ну что ты, мас, ни за что на свете! Я обязательно буду сдавать выпускные экзамены. А потом, когда отпустят Амана, я пойду учиться на лаборантку. Как ты думаешь, выйдет из меня лаборантка, мас?

— Бог даст, выйдет, — отвечает Дарсоно и неожиданно громко спрашивает: — А где твоя сестрица Салама? Куда она ушла на ночь глядя?

— Не знаю, мас. Мими видела, как она уходила, а куда — тоже не знает. Мими только слышала, что матушка посылала ее в центр.

— В центр? Это еще зачем?

— Мими говорит — за братцем Аманом.

— За Сааманом?! — восклицает Дарсоно и смотрит на Патиму так, что та невольно опускает глаза.

— Да, мас, — тихо отвечает девушка.

— Что за дичь?

Патима поражена. Она в изумлении глядит на Дарсоно и озадаченно повторяет:

— Дичь? О чем это ты, мас?

Но Дарсоно лишь качает головой, не в силах вымолвить ни слова.

— Мы всегда делаем то, что нам велит матушка, мас, и сестрица Салама, и я, и Мими, и Хасан, — кротко говорит Патима.

— Все это так, но ведь ты видишь, и Салама тоже, что теперь стало с матерью…

— Это правда, мас. — Патима укоризненно смотрит на Дарсоно. — В нашем поселке все это знают. Но мы стараемся ни в чем ей не перечить…

— Все хорошо в меру, все хорошо в меру, сестренка, — говорит Дарсоно, печально глядя на свою будущую свояченицу, а потом спрашивает, повысив голос: — Ты что, не читала сегодняшних газет?!

Патима вздыхает:

— Нет, мас.

— Ну, разумеется! Разумеется! А ведь иногда не мешает читать газеты!

— Я знаю, мас. Но ведь я только сегодня устроилась на работу. Мне просто не на что было купить газету. Тебе-то известно, на что мы живем, правда?

Дарсоно, опомнившись, кивает головой и машинально окидывает взглядом такую знакомую ему комнату: земляной пол, единственное кресло, стол со светильником посередине, а немного поодаль узенький лежак, на котором крепко спит Амила.

— Ну ладно… Тебе не попадались газеты. Но, может быть, вам рассказали что-нибудь люди?

— А что они должны были рассказать, мас? Что-нибудь об Амане? — взволнованно спрашивает Патима. В глазах ее загорается отчаянная надежда.

— Да-да, о Саамане.

— Но к нам никто не приходил, мас, — пожимает плечами Патима.

— И Мими тоже ничего не знает?

— Она ничего не говорила.

— А эмпи? К вам не приходили эмпи?

— Мими ничего не говорила, — снова отвечает Патима. — Мас, почему у тебя такое печальное лицо? Что-нибудь случилось? Почему должны прийти эмпи? Кого еще они хотят забрать?

Дарсоно тяжело вздыхает.

— Пойди расспроси хорошенько Мими, — говорит он.

Патима уходит. Дарсоно встряхивает головой. На лице его смятение, он растерянно смотрит перед собой, не в силах разобраться в своих чувствах.

— Дурачье, какое же мы дурачье! — восклицает он, уставившись в обращенную к нему своим исподом черепичную кровлю. — Ничего-то мы не знаем! Словно слепые котята.

Он подходит к двери посмотреть, на месте ли его велосипед, и снова садится на лежак.

— Мне и в голову не могло прийти, что этот тихоня подпольщик, — вздыхает Дарсоно. — А потом на тебе — арест! Не знаю, чем он на самом деле занимался, но ведь у голландцев одно правило — если кто поднял голову, оторвать ее, и дело с концом. И вот теперь настала очередь Амана.

Дарсоно умолкает и удрученно качает головой.

В комнату входит Патима, садится рядом с ним.

— К нам никто не приходил, мас, — говорит она.

— Никто не приходил, — словно эхо повторяет Дарсоно. — Значит, вы ничего не знаете! Бог ты мой — и эти люди называют себя защитниками законности! Просто в голове не укладывается!

У Дарсоно начинается приступ кашля. Когда приступ проходит, Патима говорит:

— Знаешь, мас, мы всегда молимся о здоровье Амана.

— Бог наградит вас за это, сестренка.

— Мы молимся, чтобы с ним ничего не случилось.

— Понимаю.

— И мы верим, что все так и будет.

— Да-да, разумеется…

— Но только почему ты сегодня такой невеселый, мас? Ты узнал что-нибудь про Амана?

Дарсоно молчит. Тогда Патима принимается трясти его за плечо.

— Что с братцем Аманом? Скажи, что с ним случилось?

— Что случилось, — устало повторяет Дарсоно. — Если бы ты знала, если бы ты только знала, Патима, сколько раз я сам задавал этот вопрос. Где я только не был, каких только порогов не обивал, везде отвечали одно и то же: «Наберитесь терпения». И вот уже черным по белому обо всем напечатано в газетах, а власти даже не потрудились поставить в известность родных осужденного!

— Мас, я не возьму в толк, о чем ты…

— Сам не знаю, зачем я тебе говорю это, Има, — растерянно отвечает Дарсоно. Потом собирается с силами и продолжает твердо, торжественно и печально: — Слушай меня. Когда человек берется за оружие, когда он встает грудью на защиту родины, он дает клятву, ну как бы заключает договор со своей землей.

Подумав немного, Дарсоно продолжает:

— Тот, кто по настоящему решил сражаться, готов на все…

— О