Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

пытается разобраться во всем, что произошло, но сознание его заполняют образы партизан: перед его мысленным взором проходят рядами сотни, тысячи, десятки тысяч вооруженных людей, закалившихся в своей беспощадной борьбе. Дарсоно пытается представить себе среди них Чанимина и Картимана, но у него это не выходит, потому что он ни разу не видел ни того, ни другого.

— Но ведь у вас есть еще два брата — Чанимин и Картиман, — тихо говорит он.

— Мы называем их братьями. И всегда будем помнить о них, — печально отвечает Патима, — но у них другая забота — воевать за родину, за народ. И мы не должны ждать от них помощи.

Дарсоно потрясен. Какое-то время он размышляет, избегая взгляда Патимы, потом тихо, но внятно говорит:

— В таком случае пусть я заменю вам Амана. Если хотите, готов хоть сейчас поклясться вам в этом!

Дети молчат, но все трое, как по команде, перестали плакать. Дарсоно с трудом подавляет в себе волнение и, подняв голову, виновато говорит:

— Хотя жалованье у меня совсем небольшое…

— Но ведь я теперь работаю, мас, — отвечает Патима.

— Если мы будем жить все вместе, — мечтательно продолжает Дарсоно, — тебе не нужно будет работать. Ты опять пойдешь в школу, а потом поступишь в педучилище или в химический техникум.

У Патимы пропало всякое желание возражать, а Салами с Хасаном смотрят на Дарсоно широко открытыми глазами.

— И Мими тоже пойдет в школу. Ведь ты хочешь учиться, правда, сестренка?

— Еще бы, мас, — не веря своему счастью, говорит Салами.

— И я хочу учиться, мас, — шепчет Хасан на ухо Дарсоно.

И тогда, гордо подняв голову, Дарсоно говорит всем троим:

— Так вот, зарабатывать на пропитание буду я. Жить мы будем все вместе, и вы будете учиться, как хотел Аман. А наберетесь ума, сумеете постоять за родину не хуже любого другого.

— Мас, а сам ты не хочешь? — спрашивает Хасан.

— Чего не хочу?

— Постоять за родину.

— Конечно, хочу. Но сейчас мне надо как следует поработать, чтобы нам было на что жить. А потом, когда вы выучитесь и будете в силах сражаться за родину, я от вас не отстану.

У Хасана радостно сверкают глаза. Салами и Патима молчат под впечатлением волшебных слов Дарсоно.

Шесть часов пополудни. В комнате становится все темнее. Но никто не торопится зажигать лампу. Дети больше не плачут. Они смирились с тем, что их старший брат будет расстрелян голландцами, и лелеют теперь новые надежды на будущее.

— Куда же подевалась сестрица Ама, почему ее до сих пор нет? — спрашивает вдруг Салами.

Вопрос остается без ответа. Никто не понимает, в чем дело.

(В это самое время человек, назвавшийся сержантом Касданом, везет Саламу, будущую жену Дарсоно, в Богор[79], чтобы там овладеть ею).

— И матушка все не возвращается, — говорит, ни к кому не обращаясь, Хасан.

Все молчат: никому и в голову не приходит, что в этот миг старая Амила сидит у ограды из колючей проволоки и ждет, когда из тюремных ворот выведут ее Саамана.

Исчезли последние отсветы вечерней зари. В комнате непроглядная темень. Салама не вернулась. Нет и Амилы. Нет Чанимина и Картимана. В дом заявилась непрошеная гостья — ночь. Единственное кресло пустует. И только четыре молодых сердца, четыре горячих головы переполнены мыслями и чувствами, о которых невозможно рассказать.

В «свободном районе» царит ночь.

8. ВЫ МНЕ НЕ ПРОТИВНЫ

Минут пятнадцать молился Сааман своему богу, и за это время в волчок несколько раз заглядывал светлокожий человек в форменной фуражке с медно-желтым львом. В тюрьме по-прежнему тихо. Сосед в камере напротив больше не подает голоса. В соседней камере узник тоже молчит.

Сааман заканчивает молитву, распрямляется, и в этот момент в волчок опять заглядывает светлокожий в фуражке со львом.

— Ну-с? — говорит он.

Сааман равнодушно смотрит на светлокожего. Ни единый мускул не дрогнул в его лице. Звенят ключи, открывается дверь, а за ней и металлическая решетка.

Перед Сааманом заманчивый путь к свободе. Но на пути стоят люди, которые держат Саамана в неволе. Следом за светлокожим входит охранник.

— Допрыгался, собачий сын? — говорит светлокожий. Это начальник тюрьмы.

— Допрыгался, начальник, — равнодушно отвечает Сааман, не двинувшись с места.

— Смертная казнь, — с явным удовольствием произносит начальник тюрьмы. — Нет-нет, а эти скоты все же попадаются. Не такие дураки голландцы, как ты думаешь. — Он злобно хихикает.

— И вот пришла моя очередь, — спокойно говорит Сааман.

— Будь ты проклят, — ругается начальник. — Не был бы мерзавцем, не стали бы тебя расстреливать. Наверное, сейчас раскаиваешься, только поздно.

— Раскаиваюсь?!

— Ну да, раскаиваешься. Я даже не сомневаюсь в этом. Тебе осталось жить всего лишь несколько часов. Раскаяние не поможет. Таких, как ты, надо быстрей приканчивать.

— Ты и брата моего готов прикончить, восьмилетнего мальчишку, хотел бы умыться его кровью.

Начальник меняется в лице, затем становится багровым, как петушиный гребень.

— Негодяй! Будь ты проклят! — Он подходит вплотную к Сааману, толстой волосатой рукой передвигает пистолет на поясе. — Как ты смеешь скалить зубы?!

Сааман невозмутимо улыбается.

— Не пристало начальнику тюрьмы затевать ссору с арестантом.

— Да я могу здесь делать все, что захочу. Понятно? Вот захочу — и пристрелю тебя! А уж потом найду, чем оправдаться.

Все с той же спокойной улыбкой Сааман встает с койки. Начальник тюрьмы невольно пятится назад и крепче сжимает рукоятку пистолета. Отступает и охранник.

— Вы что, подраться со мной захотели? Давайте!

Начальник еще отходит назад, стараясь держаться поближе к охраннику, и говорит с явной тревогой в голосе:

— А ты отчаянный!

— Хоть последний раз подерусь, перед смертью! — Сааман с трудом сдерживает ярость.

— А пистолета ты не боишься?

Сааман смеется:

— Мне ничего не стоит отнять у тебя пистолет.

— Ну, и негодяй же ты! — Начальник сделал еще шаг назад. Охранник тоже.

— Я? Да. Только таких негодяев, как я, законы королевства Нидерландов не защищают. Они защищают таких негодяев, как ты.

Начальник тюрьмы ошарашен. Смерив взглядом Саамана, он вдруг говорит вполне дружелюбно:

— Садитесь. — Он сдвигает пистолет набок, снимает его с пояса, отдает охраннику и говорит:

— Ты можешь идти.

Охранник уходит.

Сааман снова садится на свое бетонное ложе, начальник садится рядом.

— Ты прав, — говорит он, — я тоже негодяй, только негодяй, которого защищают королевские законы. Но где ты наслушался таких слов?

Сааман, смеясь, качает головой.

— Я знаю, вы хотите скрыть, кто вы такой, — вежливо продолжает начальник. — Не могу понять одного! Зачем было вам путаться в такие опасные дела? Вот видите, теперь ваша жизнь под угрозой.

Сааман в ответ смеется.

— Вы