Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

— Я говорю, что такой человек готов голову сложить за народ. Все равно, кто это — твой друг или просто знакомый, твой учитель или братец Аман. Эти люди прекрасно знают, что их ждет, но не боятся и твердо ступают по земле.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь…

— Слушай, сестренка. Если в семье, к примеру сказать, десять или двенадцать человек и кто-то один, а то и двое или трое идут сражаться за народ, их не надо удерживать.

Дарсоно умолкает и испытующе смотрит на Патиму — девушка вся обратилась в слух.

— Их нужно отпустить с миром и помнить, что, может быть, кто-то из них не вернется домой. Понимаешь — тот, кто ушел на войну, уже не подвластен своей семье, он всего себя отдал родине. Да что я тебе объясняю, ты сама это прекрасно понимаешь.

— Да, мас, мне говорили об этом и братец Аман, и сестрица Ама. И сестрица Джаджа тоже.

— Значит, ты все это знаешь не хуже меня. И в школе вам рассказывали о нашей революции, верно? — Дарсоно медленно поднимает глаза на девочку, чтобы убедиться, в самом ли деле она понимает то, что он говорит.

— Ну, конечно, рассказывали, мас, — с жаром отвечает Патима.

— Тогда ты должна знать: тот, кто сражается за свободу своего народа, куда праведнее безгрешного святоши и, уж конечно, праведнее хаджи с его белым тюрбаном, на который пошло целых двадцать локтей батиста. Он угоднее богу, чем святой, проводящий все время в молитвах. Потому что те думают лишь о собственном спасении, а этот сражается ради счастья миллионов своих земляков.

Патима внимает Дарсоно, словно юный послушник, завороженный проповедью наставника о загробной жизни.

— Понимаю, мас, — говорит она.

— Ну вот, Патима, а теперь ты должна понять, что ваш Аман один из тех, кто взялся за оружие ради спасения своего народа. Он и тысячи других молодых людей поклялись служить своей родине душой и телом. Аман готов был…

Патима тихонько ойкает, по спине у нее пробегают мурашки. Она качает головой, боясь поверить собственной догадке, и быстро говорит:

— Я поняла, мас. Я знаю, что ты хотел сказать.

Она встает, устремляет на Дарсоно неподвижный взгляд. Прерывисто дышит.

— Ты сядь, сядь, сестренка, — успокаивает ее Дарсоно.

— Я знаю, что ты хотел сказать, — дрожащим голосом произносит Патима. — Братец Аман…

Вдруг ощутив смертельную усталость, Дарсоно коротко отвечает:

— Да.

Патиму начинает бить дрожь, губы ее дрожат. На мгновенье она замирает, потом из груди ее вырывается отчаянный крик:

— Мама-а-а-а!

Амила просыпается, силится встать с топчана, но в это время Патима бросается к ней.

— Мамочка-а-а-а!

Амила спросонья что-то бормочет, потом разражается бранью:

— Пошла прочь, прочь, тебе говорят!

Патима не в силах вымолвить ни слова, не в силах заплакать. У нее перехватило дыхание. И снова из груди у нее вырывается вопль:

— Мамочка-а-а-а!

Амила с недоумением смотрит на Дарсоно.

— Матушка! Я должен вам сообщить очень важную новость.

— Насчет Амана?

— Да, матушка.

— Я все уже знаю, — небрежно бросает Амила и, прикрикнув на Патиму, снова обращается к Дарсоно: — Когда он придет домой? Вечером, ночью? Утром? Или, может быть, прямо сейчас?

— Когда он придет? — растерянно произносит Дарсоно. — Я боюсь, что он больше не придет, матушка.

— Что это ты мелешь? — вспыхивает Амила.

Лицо ее багровеет от ярости, глаза наливаются кровью. Она никак не может оттолкнуть от себя Патиму, которая цепляется за нее, и кричит:

— Убирайся сейчас же!

Патима оставляет в покое мать, послушно бредет к своему лежаку и падает на него ничком. Плечи ее вздрагивают, и она разражается горькими слезами.

Тем временем Амила неверными шагами подходит к Дарсоно.

— Что, Ама пришла? — спрашивает она.

— Пока нет.

— Я всегда говорила, что эта девка совсем потеряла совесть.

Дарсоно густо краснеет при этих словах.

— И Амана еще нет? — спрашивает Амила.

— Аман не придет, матушка.

— Что?! — с негодованием восклицает Амила и, подбоченившись одной рукой, тычет пальцем чуть ли не в самое лицо молодого человека.

— Значит, ты тоже из тех, кто любит наводить тень на ясный день, мас? Поискал бы для этого более подходящее место. У нас и без тебя хватает хлопот. Или ты решил надо мной подшутить? Что молчишь? Отвечай!

Словно ничего не слыша, Дарсоно подходит к плачущей Патиме и утешает ее:

— Не плачь, сестрица, не плачь. У тебя есть мать. Есть сестра Ама. Есть Мими, есть Хасан. И еще я. Успокойся, девочка, не убивайся так, не надо. Ты должна гордиться тем, что ваша семья послала троих братьев в бой за правое дело.

На крик прибегает Салами в мокром еще после купания платье.

— Что случилось, мас? — спрашивает она.

Следом за ней на пороге появляется Хасан и застывает на месте, увидев плачущую Патиму, склонившегося над ней Дарсоно, оцепеневшую Салами и мать, которая с воинственным видом расхаживает по комнате. Начинают собираться соседи. Между тем Амила снова подступает к Дарсоно.

— Скажи, что с Аманом? Что с ним? — В голосе ее слышатся заискивающие нотки. — Когда он вернется? Сейчас, да?

— Матушка, — волнуясь, отвечает Дарсоно, — я думаю… в общем, Сааман не вернется. Революция потребовала, чтобы он отдал ей всю свою жизнь, всю без остатка.

Амила не может осмыслить слов Дарсоно — чересчур мудрено и быстро он говорит. Соседи тоже смотрят на него с недоумением.

— У-у, проклятый! — сбитая с толку, кричит Амила. — Вон отсюда! Убирайся! Аман мой, никто его у меня не отнимет! Он вот-вот будет дома. Я послала за ним Саламу в городские казармы на Чиливунге.

— Успокойтесь, матушка, сядьте и выслушайте меня, — умоляет ее Дарсоно.

Его дружно поддерживают соседи:

— Успокойся, Амила. Давай послушаем, что за вести принес твой будущий зять.

Амила садится, садятся и все соседи.

— Я знаю, — продолжает ворчать Амила, — Аман вернется. Они все хотят обмануть меня, и этот сержант Касдан, и Ама, и Мими с Хасаном, и мас Дарсоно, и мой миленький муженек, и Бенни, и лейтенант Гедергедер. И вы все тоже. — Она обводит пальцем соседей.

Потом голосом, исполненным нежности и материнской любви, она говорит:

— Только Аман ни разу в жизни не соврал своей маме. Аман вернется. Вот увидите…

— Замолчишь ты наконец или нет?! Послушай лучше, что скажет твой будущий зять, — увещевают соседи Амилу. — Вечно ты хочешь, чтобы все было по-твоему!

И вот Дарсоно садится. Он вынимает из папки сложенную вчетверо газету и мягко говорит:

— Позвольте мне прочитать вам, что написано в газете, матушка. Как только я пришел с работы, так сразу взялся за газету и вижу