Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

— Послушайте, командир, если господь услышит мои молитвы и я окажусь на воле… — Широколицый делает паузу и продолжает: — Может быть, я смогу что-нибудь для вас сделать?

Сааман не отвечает.

— Может быть… как знать… у вас будут какие-нибудь поручения?

Сааман со вздохом качает головой.

— Какие еще поручения?

— Если надо что-то передать вашим товарищам…

— Ах, вот ты о чем…

— Мало ли что человеку нужно передать на волю…

— Ну что же, дай тебе бог выйти на свободу и вернуться к своей семье. А если ты в самом деле хочешь исполнить мое поручение, — голос Саамана срывается, — передай привет всем моим собратьям — знакомым и незнакомым. Поклонись всем бечакам, которые поливают своим потом городской асфальт. Ты только вообрази — что бы делали люди в Джакарте без бечаков. Попробовали бы они на своих на двоих побегать из конца в конец города! Да что тут объяснять?! Разве не остается в долгу у бечака всякий, кто хоть раз усаживался в его коляску? Ведь по справедливости это именно так. И поэтому, куда бы тебя не занесло, — в Кемайоран, в Танах Абанг, в Танах Ньонья, в Танах Тинги, в Джатинегару, в центр, в Танджунгприок, в Чикини, в Ментенг[75], — где бы ты ни брал бечака, поклонись ему от меня, а заодно передай привет всем добрым людям, которых знаешь. Скажи им, что Сааман бин Паиджан, сын безумной Амилы, кончил жизнь на тюремном дворе, что его расстреляли голландцы.

— Понятно, командир.

— Передай им поклон от того, кто заставил себя позабыть о сострадании и добре и лишил жизни полсотни с лишком человек, одетых в голландскую форму, поклонись нашим землякам от того, кто пожертвовал своей свободой ради их свободы, ради того, чтобы они стали истинными людьми. Ты слышишь меня?

— Да, командир.

— Вот и хорошо. Это единственный мой наказ.

Сааман грустно улыбается, задерживаясь взглядом на бетонной койке. В глазах его — презрение: он не верит широколицему, он никому не верит. За три месяца, проведенных здесь, он узнал цену тюремным обещаниям.

Он едко усмехается и еле слышно произносит:

— О люди, люди…

— Надо написать в апелляционный суд… — говорит арестант из соседней камеры.

— Нечего меня уговаривать, — выходит из себя Сааман, — ну, заменят мне вышку каторжными работами на ананасовых плантациях в Чилачапе или на каменных карьерах в Бламбангане[76], — ведь тогда мне придется бежать, понимаешь? А дальше что? Снова убивать? Нет, хватит с меня!

— Разве это грех — спасать свою жизнь? — стоит на своем арестант.

— Конечно, не грех. Просто я не хочу.

— Вы так еще молоды! На моей совести тоже немало загубленных душ, но я буду бороться за жизнь до последнего вздоха!

— Нет, такая жизнь мне не нужна.

— Вы говорите, как самоубийца.

— Если душа с телом в разладе, если своими поступками мы позорим самое светлое в нашей душе, значит, тело надо убить. Тогда возьмет верх душа, тогда лучшее в нас победит. Не можешь сам свести счеты с жизнью, пусть это сделают за тебя другие.

На Саамана нападает кашель. Откашлявшись, он спрашивает:

— А ты, значит, тоже запятнал себя кровью?

— Да, командир, только я не из ваших. Я просто бандит, я и в подметки вам не гожусь, совесть для меня — пустой звук. Но я совсем еще молод, господи! И мне так хочется жить!

— Вот как… Выходит, ты губил людей по злому умыслу и разбоем зарабатывал на жизнь. Да ты и в самом деле злодей. А к тому же еще и трус.

— Злодей — это уж точно. А вот трус… Может, и трус.

— Зачем тебе понадобилось убивать людей?

— Затем… затем, что я без памяти влюбился в Рамалу. Я был бедняком и не мог заплатить калыма — чересчур много запросила ее семья. В это время как раз началась революция и мне удалось пустить в расход кое-кого из богатеев и прибрать к рукам их добро. Так мы и поженились… — Арестант тяжело вздыхает. — С тех пор я и пошел по этой дорожке, — вполголоса добавляет он.

— А жена знала о твоих делах?

— Аллах свидетель — ничего не знала. И дай бог, чтобы не узнала до конца дней, а то не простит. Ох, и люблю же я ее!

— Какой же ты все-таки трус, — говорит Сааман.

— Ваша правда… И вот теперь меня сцапали. Всего четыре года мы с ней прожили. Четыре годика. И вот я попался, попался, попался… — повторяет арестант, словно испорченная пластинка. — А Рамала без меня с голландским воякой спуталась, даром что я ночей из-за нее не спал, душегубом сделался. Но ничего, рано еще меня хоронить, рано! Я ему покажу!

— Но надежды на спасение у тебя в общем-то мало. Ты ведь в тигрятнике.

— Знаю, можете не напоминать мне об этом. Но пока я еще жив, и я должен жить. Должен! Будь все они прокляты — я должен остаться в живых! Я не разменял еще и третьего десятка!

— Ну, а если тебя все же поставят к стенке?

— Пусть тогда на себя пеняют, — говорит арестант, леденея от ужаса. — Я стану бродячим призраком! Превращусь в злого духа! Я рассчитаюсь с ними за все!

Сааману тягостно слушать эти излияния, но арестант продолжает:

— Знали бы вы, командир, как рвусь я на волю! К жене, к моей жене, командир, даром что ее соблазнил этот прощелыга, — он еще получит свое! Я хочу увидеть своего сына — ему всего три месяца и два дня. Волосики у него, наверное, как у меня, курчавые, и щечки кругленькие, точно такие же, как у меня в детстве. Разве я не вправе увидеть своего ребенка? Скажите, командир?

Но Сааман молчит, и человек из соседней камеры продолжает свою исповедь:

— Бывает, начнут разные мысли в голову лезть, сам себе опротивеешь, и тогда хочется руки на себя наложить. Одним негодяем меньше будет на свете… Да только чересчур дорого далась мне моя жизнь! Даром, что ли, я ради нее чужие души губил?! А может, это бог меня покарал за то, что я хоть немножко хотел пожить в свое удовольствие? Но зачем тогда он сотворил вселенную, неужели чтобы мучить и искушать людей? Значит, я обязан был всю жизнь перебиваться из кулька в рогожку и отказывать себе в самом необходимом?!

— Возьми себя в руки, друг, — говорит арестанту Сааман. — Пойми, мы должны расплачиваться за свои грехи.

— Я понимаю. Я все понимаю. Я в праведники не лезу. Вы только скажите, почему одним дозволено жить в