Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

— Я бойскаут, бабушка. А бойскауты должны помогать каждому, кто попал в беду.

Амила подносит руку к глазам.

— Сынок мой…

— Что с ним случилось, бабушка?

— Пропал мой сыночек — три месяца, как пропал.

— Пропал? — взволнованно говорит мальчик, сверкнув черными глазами. — Как же он пропал, бабушка?

— Его увели эмпи. Как в воду канул, — причитает Амила.

— Его увели эмпи? Понятно…

В ту же минуту Амила перестает всхлипывать. В глазах ее загорается надежда.

— Ты что, знаешь, где он?

— Нет, но я понимаю, почему он пропал… Те, кого уводят эмпи, обычно всегда пропадают. Но надо надеяться, что он вернется.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю… Ведь моего отца тоже забрали эмпи И он до сих пор не вернулся домой. Мама говорит, что он бы рад вернуться, но его не отпускают. Я вот болею, а его все равно не отпускают. Мы тоже часто плачем, когда думаем о нем.

— И давно его взяли? — нетерпеливо спрашивает Амила.

Мальчик кивает головой.

— Еще до Лингаджати[74] — так мама сказала. В следующем месяце будет ровно три года.

— Три года?! — восклицает Амила. — Три года?! Ах ты, поганец!

Она замахивается на ребенка кулаком.

Мальчик в страхе пускается бежать со всех ног Затем оборачивается и, убедившись, что Амила его не преследует, садится на землю — его душит кашель.

— Крысенок, — продолжает бушевать Амила. — И этот туда же — норовит меня одурачить! Мошенник! Змееныш паршивый! Куда ни плюнь, везде одни обманщики! Но только Амилу не провести!

Она срывает с головы кофточку Саламы и садится в трамвай. Возле Пасар Сенена сходит, быстро сбывает с рук кофточку и на вырученные деньги покупает красного лука и красного перца. Только уксуса ей не удается купить. Дома она тщательно прячет покупки под свой лежак, чтобы дети их не нашли. После чего велит Саламе тотчас же отправляться в город.

В то самое время, когда Салама подъезжает к конечной остановке трамвая — в первом часу пополудни, в судебной камере раздается удар молотка. Это вынесен смертный приговор Сааману бин Паиджану.

Бледный, с пересохшими губами, он покидает здание суда в сопровождении двух эмпи. На нем наручники. В арестантской машине его отвозят в тюрьму, мимо которой дважды проходила в этот день его старая мать.

6. ПРИЗНАНИЕ ЗА ПРИЗНАНИЕМ

Эту камеру трудно назвать просторной. Ее толстые железобетонные стены дышат холодом и не радуют глаз. Их нижняя половина, выкрашенная в темный цвет, у приобрела грязноватый оттенок, верхняя, некогда блиставшая белизной, потускнела. На потолке по углам темным-темно от клопов. На стенах — их многочисленные следы. С потолка бахромой свисают паутина и копоть, которые колышутся при малейшем дуновении ветерка, проникающего сюда с воли.

На зарешеченном окне тоже паутина, но ажурная, почти прозрачная. Каждое утро, на рассвете, пауки осматривают свои владения и заботливо ремонтируют участки, поврежденные ветром, комарами или мухами.

На бетонной койке, вделанной в стену, лежит молодой человек. Он лежит неподвижно — будто мертвый. Вся его одежда — майка и трусы, видимо, давно не стиранные. Это и есть Сааман бин Паиджан, сын старой Амилы. Глаза его полуприкрыты, и между веками видны две узкие черные щелочки.

В головах у Саамана стоит на железной подставке параша высотой примерно с полметра. На ней выведена белой краской цифра «99», этим же номером помечена крышка параши. Рядом с парашей — жестянка из-под маргарина, наполненная водой. Чуть дальше — две банки из-под сардин, которые служат мисками.

Каждое утро, в семь часов, надзиратель или сам начальник тюрьмы производят досмотр этого жалкого имущества. Досмотру не подлежит один лишь сверчок, живущий под нарами. Теперь это единственный друг Саамана. Заключенный уверен, что сверчок никогда его не предаст, — предать может только человек. После утренней проверки Сааман угощает своего друга вареным рисом и, пока тот путешествует по его ногам, ласково беседует с ним, изливая тоску по дому, который он столько времени согревал своей добротой.

Сааман заключен в одну из самых больших тюрем Джакарты. Здесь сидят самые разные люди — бандиты, которым ничего не стоит прикончить человека из-за десяти рупий, и карманные воры, настоящие борцы за независимость и просто болтуны, контрабандисты национального и международного класса — от американских граждан до китайцев и тех, кого не примут ни в какое подданство, солдаты, обратившие штыки против офицеров, насильники, покушавшиеся на невинность собственных или чужих дочерей. Словом, все здесь обстоит, как и в любой другой тюрьме.

Камера Саамана и еще восемь или девять ей подобных прозваны здесь «тигрятником». Так это название и укоренилось в тюремном обиходе. В «тигрятник» сажают обычно смертников, и заключенные, даже отпетые рецидивисты и бандиты, проходя мимо этих камер, отводят глаза в сторону, притихают, словно чья-то тяжелая рука опускается на их головы, заставляя склониться.

Среди смертников одни осуждены за вооруженную борьбу с голландцами, другие — за зверские преступления.

Уже три месяца сидит Сааман в «тигрятнике» и за все это время ни разу не видел солнечного света. Его стройная фигура ссутулилась, мускулистые ноги, привыкшие крутить педали бечака, похудели, стали дряблыми. Упругие мышцы обмякли, щеки ввалились, он оброс бородой.

И вот наконец вынесен приговор — как и следовало ожидать — высшая мера. Сааман не знает, сколько пуль ему достанется напоследок: двенадцать, шесть, а может, одна-единственная. Он знает лишь одно: его ждет смерть. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Он должен умереть, туда ему и дорога.

Сааману не хочется двигаться. Он и не прикоснулся к тюремной пайке, которая лежит на полу рядом с жестянкой для воды. Его одолевают тысячи мыслей. Холод бетонного ложа пробирается под одежду, кажется, будто он жжет изнутри. Сааман подкладывает под себя руки, но теплее от этого не становится.

Все его думы сейчас о семье. О старой Амиле. О Саламе — слава богу, она уже выросла и может теперь выйти замуж. О Патиме, так и не успевшей окончить средней школы, и это при ее способностях! А тут еще Салами и Хасан, который мечтает стать генералом. Им так нужен наставник. Но Сааман бессилен помочь брату и младшим сестрам. Он должен умереть. Этого требует справедливость.

Но в спокойные и светлые минуты душа его проясняется и раскаяние не мучает его. В эти минуты лицо его словно озаряет свет и ему хочется крикнуть всему миру:

«Я счастлив, что прожил свою жизнь так, как считал нужным!»

И тогда его нисколько не страшит неминуемый конец.

Когда его одолевают тягостные мысли, он встает, совершает омовение и молится. Или соскакиваете койки и играет со своим сверчком.

Вот