Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

Амила мрачнеет. Брови ее сходятся на переносице Негодование ее перехлестывает через край:

— Ах ты, паразит! Ублюдок казарменный! И ты хочешь меня провести?

Часовой тоже выходит из себя.

— Вон отсюда, старая сука! — кричит он.

Словно не слыша его, Амила идет вперед. Она входит в ворота. Выскочив из будки, часовой преграждает ей путь. Глаза его нервно перебегают с Амилы на казарму.

Но Амила ничего не боится. Она идет и идет вперед. Ей надо попасть в казарму, и плевать ей теперь и на солдата, и на его винтовку.

— Пусти! — кричит она что есть мочи.

— Уходи отсюда!

— Я пришла за моим Аманом! Мне надо видеть сержанта Касдана!

— Сказали тебе — нет здесь никакого Амана! И сержанта Касдана тут нет!

— Он должен быть здесь! Должен!

Глаза у часового наливаются кровью, на лице такое ожесточение, словно он защищает от врага последний оборонительный рубеж.

— А пропуск у тебя есть?!

— Сейчас не японские времена! Какой тебе еще пропуск?!

— Без пропуска сюда вход воспрещен, понятно? — орет часовой.

— Значит, воспрещен?! Да ты знаешь, что я пожалуюсь на тебя лейтенанту Гедергедеру?!

— Да жалуйся хоть самому подполковнику! Чихать я хотел на твоего лейтенанта Гедергедера с капитаном Пидерпедером в придачу! Убирайся отсюда!

Но Амила словно с цепи сорвалась. Она уже забыла, зачем пришла сюда, и наседает и наседает на часового, пока тот не выставляет вперед свой штык.

— Сунься только, — угрожающе произносит он.

От злости его трясет, даже винтовка прыгает у него в руках.

— Иди, иди, если хочешь получить пулю в лоб, иди!

Прикосновение штыка возвращает Амилу к действительности, она отступает, понурив голову, выходит из ворот и снова садится под навес. Мысли ее путаются. Она машинально накидывает на себя кофточку Саламы и только тут вспоминает, что пришла сюда за Сааманом.

Скоро девять. Из ворот выезжает машина с майором, проводившим общую проверку. Амила вытягивает шею, пытаясь рассмотреть сидящего в машине человека.

— Это не Бенни, — шепчет она. — Не лейтенант Гедергедер. Не сержант Касдан. Не капрал Паиджан. Это не мой сын, не Аман.

И Амила утрачивает всякий интерес к окружающему. Между тем казарма начинает оживать. Слышно, как часовой заводит с кем-то разговор, и Амиле кажется, что она уже где-то слышала голос его собеседника.

— Ты чего шумел?

— Да тут какая-то чокнутая старуха! Лезет напролом через КПП… Сына, видите ли, ищет, какого-то Саамана…

Амила поднимает голову и, к своей великой радости, видит рядом с часовым сержанта Касдана. Сержант идет прямо к ней, и Амила быстро поднимается с земли.

— Господин сержант! — восклицает она. — Я вас совсем заждалась! Где же мой сын, господин сержант?

— Его здесь нет, — отвечает сержант и жестом велит Амиле следовать за ним.

— Ведь вы говорили, — чуть не плача, твердит Амила, с трудом поспевая за сержантом, — вы говорили, что за Аманом надо прийти именно сюда. Разве не говорили вы это сегодня утром?

Сержант как ни в чем не бывало закуривает.

— Все ясно, — говорит он. — Весь мир объездил, а такого человека, как ты, мать, нигде не встречал, ни в Лондоне, ни в Америке, ни в Австралии, ни в Испании. Тебе все сразу вынь да положь.

— Ах ты, пес шелудивый! И ты хочешь терпенью меня научить! Все одно и то же талдычат: успокойся, Амила, успокойся, потерпи!

Сержант улыбается: кому-кому, а ему спокойствия не занимать.

— Я и правда говорил тебе, что Амана можно будет забрать домой, но не утром, а в два часа дня. Вспомни, так я тебе говорил?

Амила молчит. Сержант смотрит на свои ручные часы.

— Сейчас всего пять минут десятого. А я сказал — ровно в два. Забыла, что ли? И еще я велел тебе прислать дочь, а самой не показывать здесь носа. Язык у тебя болтливый, а дело опасное! Пронюхают эмпи — нам всем несдобровать. И еще я говорил, если ты будешь соваться в это дело, я брошу вам помогать Так велел сам Аман, слышишь?

Совершенно сбитая с толку этим потоком слов, Амила бормочет:

— Но ведь Аман мне родной сын…

Сержант улыбается.

— Бесстыжая рожа! — взрывается Амила. — Поиздеваться надо мной решил, да?!

Сержант быстро прячет улыбку и говорит извиняющимся тоном:

— Что ты, мать, я сроду ни над кем не издевался. Просто я подумал, что дело вполне ясное — Сааман и вправду твой родной сын.

— Сын, мой родной сын! А я его мама! — радуется Амила, как ребенок.

— Совершенно верно, ты его мама!

— Но почему тогда мне нельзя самой увести его отсюда? — жалобно спрашивает Амила.

— Увести его можно. Только пусть за ним придет Салама.

— Я еще крепкая, господин сержант. Десять килограммов риса могу поднять. Вам не придется мне помогать. Покажите мне только, где он, и я заберу его, одна управлюсь, — взволнованно уговаривает сержанта Амила.

— Прекрасно! — говорит сержант. — Но на мою помощь тогда больше не рассчитывайте. Возвращайся домой, а я пойду пройдусь до Танджунгприока.

Амила сразу умолкает, сраженная угрозой сержанта. Она чувствует себя такой же беспомощной, как пленный голландский офицер, над которым как-то измывался у нее на глазах японский конвоир.

— Ну так как же, мать? — бархатным голосом говорит сержант.

— Аман, сыночек… Отдай мне моего сына.

— Не знаю, о чем мы толкуем. Я ведь сказал, что все будет в порядке. Только прийти за Сааманом должна Салама. В два часа дня. Ровно в два. Я буду ждать ее на конечной остановке трамвая. На этом же месте. Не придет твоя дочь, пеняйте на себя. Вот тебе деньги на трамвай, возвращайся быстрее домой. И чтобы больше никаких фокусов, слышишь?

Амила молча берет протянутую ей серебряную монетку.

— Ладно, до двух часов еще много времени, а я не спал всю ночь, — говорит сержант и быстрыми шагами направляется в сторону Пасар Икана.

Амила, сокрушенно вздыхая, глядит ему вслед.

— Так я и знала, — шепчет она, — что этот парень обведет меня вокруг пальца. Шакал! Настоящий шакал! Сынок мой! Сааман, сыночек мой! Почему тебя не отпускают домой?! Почему я не могу увести тебя отсюда?! Ведь ты мой первенец! Я родила тебя, когда мы жили в Кутарадже. Я, а не кто-нибудь другой! Провалиться мне на этом месте! Почему же за тобой должна прийти Салама?

Голос у Амилы дрожит, но глаза по-прежнему сухие — за все это время она не проронила ни единой слезинки. Амила остается Амилой.

К Амиле подходит тщедушный мальчуган — по-видимому, еще дошкольник. В руках он держит склянку с каким-то лекарством. У него бледное лицо и вялые движения.

— Почему ты плачешь, бабушка? — серьезно спрашивает он.

— Зачем