Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

— Нет, я не сойду с ума, — говорит он самому себе и начинает расхаживать по камере.

— Значит, высшая мера! — восклицает он, топнув ногой. — Ну что же! Пуля так пуля! Я давно понял: пуля — лучшая боевая награда. Только знайте — скорее земля перевернется, чем я сверну со своего пути. Погибну я — останется младший брат. Бог даст — он и в самом деле станет генералом. Когда-нибудь нам будут открыты все дороги.

Он идет к дверям. Камеру отделяют от коридора внутренняя решетчатая дверь и наружная, сплошная, с деревянным полотном. Арестант распахивает волчок — окошечко, проделанное в наружной двери, и выглядывает наружу.

— Эй, брат, — окликает его заключенный из соседней камеры, — был у тебя суд?

— Был, — отвечает Сааман.

— Теперь домой собираешься?

— На тот свет собираюсь.

— Что ты сказал? — Голос у соседа дрогнул.

— Ты что, с луны свалился? Я получил вышку, понятно?

— Великий боже! Тебя приговорили к смерти? Не может быть! — глухо произносит сосед.

Сааман молчит, прислонившись лбом к холодной решетке. Неожиданно раздается стук, и в дверном окошке камеры напротив появляется широкое, бледное лицо.

— Что, командир, на самом деле вышка?

— Да, — отвечает Сааман.

— О Аллах, снова высшая мера! Тюрьмы переполнены, людей бьют смертным боем — до каких же пор это будет продолжаться, господи, до каких пор?! А потом избитых людей приговаривают к высшей мере и веселятся при виде их трупов!

— Послушай, друг, — не выдерживает Сааман. — Чего ты испугался? Смерти? Жизнь и смерть — все это одинаково бессмысленно. А значит, нечего вешать нос! Еще все впереди, понимаешь? Народ еще только начал расправлять плечи. Должен же кто-то погибнуть в первой перестрелке?! Я, ты — не все ли равно?

— Может, вы и правы, командир, а только надо бороться за жизнь. У вас есть еще время…

— Просить о пощаде?

— Да, подать на помилование.

— Ты, наверно, рехнулся. Это невозможно, я не буду просить о пощаде.

— Вы еще так молоды, командир.

После некоторого молчания в разговор снова вступает заключенный из соседней камеры.

— В самом деле, почему бы не подать прошение…

— Нет.

— Ведь если высшую меру заменят пожизненным заключением…

— Нет, нет!

— Вы сможете изловчиться…

— Говорю тебе — нет!

— Устроить побег…

— Вон как!

— И пробраться к партизанам.

— Нет, — твердо говорит Сааман. — Улики налицо. Я признал все предъявленные мне обвинения. На моем счету пятьдесят шесть ихних солдат, а может, и больше. С меня хватит пролитой крови. А главное, главное, что среди убитых мною был…

Сааман умолкает.

— Ну и пусть, — медленно выговаривает он наконец. — Теперь с этим покончено. Я отвечу за то, что сделал. Я готов умереть — все равно как: на виселице, от пули, под топором. Как угодно. Я ничего не боюсь.

Все трое умолкают. В наступившей тишине слышны обрывки политических споров, циничная болтовня, молитвы, брань, смех.

— Я больше не хочу творить зло, — говорит Сааман с горечью. — Довольно с меня — сыт по горло. А добро, которое я нес людям, пока не дает всходов. Разве что домашним моим перепало от меня немного тепла, да и то сколько я им недодал! От судьбы не уйдешь. Пусть я умру молодым. Без малого четверть века прожил на свете — пора и честь знать. Такова, видно, воля Аллаха. На совести моей много грехов, но ведь я совершил их ради нашей общей победы! Худо-бедно уничтожил почти полвзвода солдат. Душу и тело свои отдал в заклад революции.

Убедившись в том, что соседи хранят молчание, он продолжает:

— Когда меня не станет, обо мне будут горевать самое большее десять человек. Десять человек из сотен миллионов людей! Так какой же тогда смысл в моей жизни? И стоит ли о ней жалеть?

Голос его становится все печальней, все тише.

— Никто с самого рождения не возлагал на меня никаких надежд, даже мать с отцом. И когда, бездыханный, я сползу вниз, к подножию столба, самое большее, на что я могу надеяться, — это на чьи-нибудь слезы. Нет, нет, ребята, я не скорблю о своем приговоре. Честное слово, нет! Умирать так умирать — хоть сегодня, хоть завтра.

Но, господи, как мрачен его голос:

— Воистину мне не о чем жалеть! Только бы остались в живых мои товарищи по борьбе, которым предстоит избавить людей от тщетных страданий, навязанных им судьбой. Только бы храбрость их не иссякла, а сердца и помыслы оставались благородными. Господи, пошли им счастье и пошли счастье той земле, которая их носит. А что такое я?! Жалкая пылинка, букашка, — сегодня она летает, сидит на листке, а завтра ее уже нет. Родина не была для меня ласковой матерью — чересчур рано она отрывает меня от своей груди. Но я весь в ее власти и не стану роптать, если даже мне предстоит умереть сию же минуту.

Взор его невольно устремляется вверх, туда, Где под потолком покачивается на проводе пустой патрон без лампочки. Потом медленно опускается вниз. Голосом, полным смирения, он говорит:

— У меня есть господь, у меня есть вера. Мне дарована жизнь, и я вижу перед собою цель. Ничего больше у меня нет. Ровным счетом ничего. С какой же стати я должен бояться смерти? Я знаю: страх перед смертью — это удел богачей, толстосумов, которые знать не хотят ни бога, ни веры, ни жизненной цели и вечно трясутся над своим добром.

Он умолкает, справляется с охватившим его волнением и продолжает:

— Слава богу, я не богач. Я один из многих миллионов обездоленных, из тех, кто не был нужен никому на свете с самого своего рождения. Разве я не мучился вместе со всеми, разве не страдал?

Молчание.

— Эй, друзья, вы думаете, все это политика, — говорит Сааман. — Но я не агитатор и не какой-нибудь подстрекатель. Я испытал все на собственной шкуре. Хотите — верьте, хотите — нет. До «военных акций» я служил на приличном месте в Министерстве народного хозяйства. А в начале войны я стал бечаком!

— Бечаком?! — Арестанты ушам своим не верят.

— Да, бечаком.

— Зачем это вам было нужно? — спрашивает заключенный из соседней камеры.

— Я не хотел вместе с другими чиновниками заставлять народ приносить новые и новые никому не нужные жертвы. Вот и стал бечаком. И ни разу не пожалел об этом!

Снова наступает молчание. Сааман переминается с ноги на ногу, потом несколько раз нагибается, доставая руками до пола. Бросив взгляд на волчок противоположной камеры, он видит, что в нем все еще маячит бледная и округлая физиономия соседа.

— Может быть, лучше послать просьбу о помиловании, — говорит широколицый.

— Опять ты за свое?! Я же