Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

— Совершенно верно. Только вы забыли, что я был чиновником.

— Ах, вот как?.. Три года служу здесь и в первый раз вижу такого стойкого человека. Для меня не важно сейчас, какие преступления вы совершили. Важно то, что вы по-настоящему смелый. И при этом у вас хорошо работает голова.

Начальник кладет фуражку на койку и продолжает:

— Давайте говорить, как друзья, как человек с человеком. Я понимаю, вам ненавистна моя фуражка со львом, но поговорить со мной вы не откажетесь. Верно?

— Не откажусь, — с готовностью отвечает Сааман.

— Поймите, меня заинтересовал ваш характер. Вы не только смелый, вы добрый и благородный. В ваших глазах нет жестокости. Честное слово! — Он слегка наклоняет голову. — Я глубоко уважаю вашу борьбу, — борьбу вашего народа. Это правда. Я не чистокровный голландец. Я индо[80], по вашему определению, нянькин сын. Все эти насмешки я хорошо помню. Через два месяца после японской капитуляции я читал эти издевательские слова по всей Джакарте. И вот тогда-то я стал думать: а ведь моя мать и в самом деле была прислугой отца. До тех пор я всегда держал сторону отца. С самого детства. Вы, конечно, понимаете почему. — Он заглядывает в глаза Сааману, который сидит неподвижно. — Человеку свойственно выбирать то, что повыгоднее. Я полагаю, вы меня понимаете.

— Понимаю, — кивает Сааман. — Сразу понял.

— Спасибо.

— Вряд ли вы хотите меня на чем-то подловить. Это было бы бессмысленно! — Он смотрит начальнику прямо в глаза.

— Да нет, — возражает начальник. — Я с вами вполне откровенен, даже сам не пойму отчего. Может, оттого, что вы смелый, или оттого, что набожный. Или от того и от другого вместе. — Он умолкает, издает тяжелый вздох и снова начинает говорить, медленно произнося слова:

— Я в своей жизни повидал немало хороших людей. Повидал и плохих. И думаю я, что хорошим принято называть того, кто боится, а плохой — он ничего не боится, что хочет, то и делает. Я уже немолод, но впервые вижу человека, который бы спокойно ждал казни и оставался самим собой. Не один десяток лет служу я по тюрьмам, знал разных преступников. Но вы не преступник. В вас, кажется, есть минахасская кровь, не так ли?

— Это мне неизвестно. Спросите у моей матушки.

— У вашей матушки? Я слышу печаль в вашем голосе. Мне сейчас пришла на память пьеса Стриндберга.

— Я не читал Стриндберга. Я вообще ничего не читал.

— Мне трудно поверить в это.

Наступает молчанье. Оба забыли вдруг, какая между ними преграда: узник и начальник тюрьмы. Одного ждет казнь, второй его охраняет, чтоб не сбежал. Оба забыли, что их разделяют убеждения. В эту поистине страшную минуту они помнят лишь об одном — о человечности, и ощущают ее тепло.

— Если вам не хочется об этом говорить, давайте переменим тему. Можно, я расскажу вам о себе?

Сааман кивает.

— Я вам уже сказал, что я евразиец. Мне часто кажется, что, служа на стороне отца, я становлюсь невольным пособником тех, кто угнетает мою мать и ей подобных. Из-за таких, как я, они на всю жизнь остаются прислугами.

— Так оно и есть, — подтверждает Сааман.

— Но поступить иначе я не могу. Мне надо жить. Кормить семью. Вот я и пристроился к отцу. Ради собственного благополучия.

— Пристраиваются к кому-то ради личной выгоды лишь гнусные преступники.

— Не думаю, чтобы я был хуже других, — говорит начальник, — во всяком случае, жестокость допускал редко.

— Разумеется, — говорит Сааман, — кто приспосабливается ради собственного благополучия, тому приходится защищать его.

Сааман смеется, показывая свои давно не чищенные желтые зубы, и от этого лицо его становится безобразным.

— Вы служите, сеете жестокость и гнусность — и все ради своей выгоды.

Начальник опускает голову.

— Вся жестокость и идет от тех, кто печется лишь о собственном благополучии. О своем добре. Вы никогда не видели, как гибнет семья, которая встала на защиту родины. Так погибает горящий бамбук. Вы никогда не видели, как дряхлый старик берет на плечо винтовку и идет в бой. Вы не видели, как семилетний ребенок бросает гранату в английскую автоколонну, потому что его родителей заживо сожгли враги. А я все это видел в сорок пятом здесь, в Джакарте. Так что все ваши оправдания ничего не стоят.

Начальник еще ниже опускает голову.

— Вам хочется есть досыта… сегодня… завтра, всегда… Наслаждаться жизнью… Играть со своими детьми… Ласкать свою жену. Гулять по красивым улицам, где вам захочется… Эх, начальник, добрый человек, всякому хотелось бы такой свободы. Всем людям. Не вам одному.

Начальник о чем-то напряженно думает, уронив голову на ладони. Глаза его закрыты, как во время молитвы.

— Вот оно как, — говорит Сааман.

Начальник откашливается, распрямляет плечи, глубоко вздыхает и говорит:

— Все это совершенно справедливо. Я, пожалуй, тоже жесток. Может быть, очень жесток. Со стороны виднее. Не мне об этом судить. — Начальник умолкает, задумавшись. — Многие узники, не щадя жизни, беззаветно боролись за счастье своей страны. — Лицо его выражает страдание. Он с отвращением оглядывает камеру и говорит с виноватым видом: — Параша… банка для воды, железная дверь, бетонная койка. Какая холодная! — Он трясет койку рукой. — Толстые стены… тоже холодные. Словно лед. Здесь можно заболеть бери-бери. Ад кромешный. Почему я поместил вас сюда? Дома у меня прекрасная кровать. А здесь койка… холодная… без матраца. Не удивительно, что вы считаете меня жестоким, более того — настоящим зверем.

Сааман молчит, словно не замечает его взгляда.

— Нет одеяла, — продолжает начальник. — Нет матраца. Нет полога. Нет солнечного света. И за все это время вы ни разу не болели?

— Ни разу, — отвечает Сааман. — Только слабею с каждым днем. Три месяца без солнечного света, без витамина Д — подумайте-ка сами.

— Да… я понимаю. Но что поделаешь! Такой режим в тюрьме, и я обязан его строго соблюдать. И рис, красный рис низшего сорта. Еда всегда одна и та же. Соленая рыба. Гнилые листья канкунга[81]. Но я так ничего и не сделал, чтобы улучшить рацион.

Сааман удивленно спрашивает:

— Почему вдруг вы завели разговор с узником?

— Сам не знаю. Есть в вас какая-то притягательная сила. А я человек слабый. Что бы вы сказали, — он понижает голос, — если бы я присоединился к партизанам?

— Это меня не касается.

— Хотите бежать?

Сааман качает головой.

— Не бойтесь. Вместе со мной, — шепчет начальник.

Сааман снова качает головой. Губы его кривятся в улыбке.

— Нет, — говорит он. — Благодарю.

— В самом деле не хотите?

— Нет, не хочу.

— Вы, очевидно, мне не верите. Это прекрасная возможность. И я