Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

сейчас же позабочусь о том, чтобы выполнить его просьбу. Я буду ходатайствовать перед всеми этими высокопоставленными бездельниками… Перед всеми, кто за это отвечает. А если они не разрешат — что ж, у меня будет случай просить об отставке. — Он смотрит на Саамана. — Я вернусь через несколько часов и сообщу вам о решении.

— Спасибо.

— А может, я все-таки могу еще что-нибудь сделать для вас?

— Ничего. Не забудьте только приказать, чтобы мне принесли перо и все остальное.

— Да-да, непременно. Может, выпили бы чего-нибудь?

— Если можно — холодной воды из-под крана.

— Апельсиновый напиток, лимонад?

— Холодной воды, — вяло произносит Сааман.

— И все?

— И все.

Начальник осторожно подходит к двери и, выходя из камеры, кричит:

— Дежурный, дежурный!

В наступившей тишине слышится звяканье ключей и скрип башмаков. И когда эти звуки замирают у дверей камеры, раздается голос начальника:

— Принеси бумагу, чернила, перо и холодной воды.

— Слушаюсь, — отвечает дежурный.

— Не забудь конверт.

Начальник возвращается в камеру и снова садится рядом с Сааманом.

— Не хотите ли повидаться с родными? — спрашивает он.

Сааман мрачнеет, задумывается, потом с горечью шепчет:

— О господи, да проживут они свой век не напрасно, да станут во имя высшей добродетели людьми, полезными своему народу. Добрыми и умными. Да будут глупы, как буйволы, если станут вершить злое дело. Аминь. — Он медленно проводит руками по лицу. Потом, глядя начальнику в глаза, твердо говорит: — Нет. Я не хочу, чтобы они сюда приходили. Я верю, что жизнь они проживут не напрасно.

— Дай-то бог, — произносит начальник. — А мать тоже не хотите видеть?

Сааман качает головой.

— А отца?

И без того бледное лицо Саамана покрывает мертвенная бледность.

— Нет… Нет. Мой отец умер. Я сам его убил.

— Вы? — восклицает начальник, глядя во все глаза на Саамана. — Вы?! Такой благородный человек! Такой добрый, воспитанный, стойкий и смелый, преданный своим близким?!

— Революция не останавливается ни перед чем… Свои жертвы она выбирает сама.

— Допустим, но как рука у вас поднялась на родного отца?

— Сударь, — устало говорит Сааман, — такова революция. Я принес в жертву ей свое человеколюбие. А сейчас отдаю ей свою душу и тело. Поверьте, все это далось мне нелегко. Я заставлял себя быть жестоким, чтобы жестокость навсегда исчезла с моей земли, чтобы на моей земле восторжествовало человеколюбие и свобода.

Наступает молчание. В уголках глаз Саамана появляются две скупые слезы. Начальник пристально смотрит, как они катятся по щекам.

— Я уверен, — говорит начальник, — что вы жалеете о содеянном.

— Да, теперь жалею, — взволнованно отвечает Сааман, — потому что… потому что я — человек. А родина об этом жалеть не будет.

— Но раскаяние, как всегда, бесполезно.

— И все же счастлив тот, кто на него способен, — говорит Сааман, постепенно справляясь со своим волнением.

Входит дежурный, приносит бумагу, перо, чернила и воду.

Сааман тотчас берет стакан с водой и с жадностью осушает его.

— Еще хотите? — спрашивает начальник.

Сааман качает головой, затем вытирает бусинки пота, выступившие на лбу, и опускает голову.

— Почему вы убили отца? — мягко спрашивает начальник.

— Он был капралом колониальной армии, мы ведем с ней войну.

— Да, теперь понимаю, — говорит, кивая головой, начальник, а после паузы добавляет: — Это слишком большая жертва.

— Слишком большая, — словно эхо повторяет Сааман.

Снова молчание. Каждый думает о своем. Начальник тюрьмы расхаживает по камере. Сааман сидит на койке, уставясь в пол и созерцая коричневые блестящие штиблеты начальника.

— Пишите, сколько хотите, сударь, — говорит наконец начальник. — Сейчас я отправлюсь к начальству и передам вашу просьбу. А что, если ваши родные подадут прошение о помиловании?

Сааман качает головой.

— Не будет ли у вас еще какой-нибудь просьбы?

— Уходите, прошу вас… И спасибо вам за все.

Начальник чуть наклоняет голову, берет фуражку и строевым шагом идет к двери. Выходит, а потом оборачивается, бросает взгляд на Саамана и сдержанно произносит:

— И все же вы мне не противны.

— Вы мне тоже не противны, — отвечает Сааман.

— Я по-прежнему вас уважаю.

Словно попугай, Сааман повторяет:

— Я по-прежнему вас уважаю.

Появляется дежурный, ввертывает лампочку и вместе с начальником уходит. Какое-то время в камере звучат их шаги, потом замирают, и слышно лишь, как гудит, словно потревоженный улей, тюрьма. Сааман помрачнел. Нехотя слезает он на пол и долго стоит на коленях, затем роняет голову на койку. Торопливо бежит время. Секунды слагаются в минуты. Только Сааман неподвижен. Проходит, пожалуй, не меньше часа, пока наконец он берет перо и бумагу, открывает пузырек с чернилами и принимается писать. Пишет он долго…

9. РАТНИ

Ратни — жена рядового Картимана, погибшего в бою, — совсем молодая женщина с еще детским выражением лица. Ратни миловидна. У нее живые, черные как уголь глаза, зубы — как огуречные зернышки — мелкие, ровные и блестящие. Ратни получила из штаба полка известие о гибели мужа и собственными глазами видела, как передали его тело для погребения местным жителям. Сейчас у нее выдалось свободное время, и она целиком отдалась мыслям о своей горькой вдовьей судьбе.

Время — три часа дня, не меньше. Ратни сейчас в деревне, окруженной каучуковыми плантациями землевладельца Арнольда. Там стоит партизанский полк, в котором служит молодая вдова.

На Ратни светло-зеленые брюки и такая же кофта со знаком красного креста. Через плечо надета кожаная санитарная сумка. На голове — светло-зеленая бамбуковая шляпа, с широкими полями. Волосы свободно спадают на плечи.

Ратни входит в отведенную ей комнату не спеша, поглощенная своим горем. Пол в комнате выложен кафельной плиткой и примерно на четверть устлан двумя циновками — одна на другую. В углу, рядом с дверью, круглый мраморный столик, старомодный и очень грязный, и бамбуковое кресло. На столике зеркальце городской работы.

От жары и усталости лицо молодой женщины мокро от пота. Ратни, как была, в одежде, укладывается на циновку, снимает только сумку с плеча, шляпу и туфли. Потом, словно застыв, неподвижно лежит, глядя в черепичную крышу.

В комнате появляется капрал Чанимин. Женщина поднимается и предлагает ему сесть в кресло.

— Да, — устало говорит Чанимин, словно сам с собой разговаривая, — смерть в бою — удел солдата.

— Это верно, — несмело говорит Ратни. — Только доброта бессмертна.

— Ты совсем как Маман, любишь серьезные разговоры, — говорит Чанимин.

— Я много читала о героях ваянга[83]. Может, поэтому, братец Мимин. Но в моих рассуждениях нет ничего плохого. Правда?

— Конечно, нет.

Наступает молчание. И снова над ними витает мысль о смерти. С улицы доносится смех бойцов. Слышно, как вдалеке гудит движок.

— Ратни, — говорит Чанимин, — что ты теперь собираешься делать?

Вместо ответа Ратни тяжело вздыхает.