Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

За дверью слышен громкий треск сухих веток под башмаками. Беспрерывно грохочут миномет и гранатомет. На пороге появляется верзила голландец с багровой физиономией. Он испуганно обегает глазами комнату, останавливает взгляд на Ратни и направляет на нее автомат. Ратни поднимает руки. Вокруг продолжается бешеная стрельба. Вдруг голландец с жалобным воплем грохается на пол.

Еще одна жертва войны. Пуля пробила голландцу живот. На улице полыхает пожар, как в аду, слышны крики: «Огонь» и «В атаку». Оглушительно стреляет бронетранспортер. Ратни перевязывает голландцу рану, а он в бешеной злобе кричит:

— Разбойники! Убийцы! Будьте вы прокляты!

Потом, собрав последние силы, приподнимается, мутными глазами смотрит на Ратни. Его похожая на огромную клешню рука движется к горлу Ратни. Ратни испуганно вскрикивает, но крик обрывается. Рука прервала дыхание и остановила ток крови. Оба борются из последних сил. Но хрупкой восемнадцатилетней женщине не совладать с верзилой голландцем. Ратни становится все бледнее, и через несколько минут перестает дышать.

Ее враг тоже доживает последние минуты. Он падает навзничь.

— Мама! — срывается с его губ, и он больше не двигается.

10. ВЕСТИ ИЗ ТЮРЬМЫ

Половина девятого вечера. Стемнело. Стих городской шум. Царит тишина и в доме с плетеными стенками, который находится в «свободном районе». Четверо сидят в доме и бесцельно смотрят перед собой. Страшная весть разрушила прежние надежды детей на будущее. Новые надежды должны занять их место, надежды, покоящиеся на новой основе. Сааман не вернется. Его сразит голландская пуля. И они должны смириться с этим.

Спокойно, как всегда, горит светильник, этот символ нищеты. Струйка дыма пронзает воздух и пропадает в вышине. От рассеянного по комнате неясного света мрачные лица кажутся еще мрачнее, а убогая обстановка еще более жалкой.

Четверо — Дарсоно, Патима, Салами и Хасан — сидят на лежаке и прислушиваются к шуму и голосам, доносящимся снаружи.

Они не знают, что в этот самый миг Сааман томится в тюремной камере и что от тюрьмы до их дома меньше километра. И что если они сейчас думают о Саамане, то и Сааман думает о них. Но Саамана с его родными разлучила чужая власть.

С улицы доносится нарастающий шум стремительно несущегося «джипа», который останавливается затем на углу переулка. Громко стуча башмаками, кто-то подходит к двери.

— Эй, есть тут кто-нибудь?

Четыре пары глаз с тревогой устремляются к двери, затем все четверо молча переглядываются.

— Есть тут кто-нибудь? — уже более настойчиво доносится снаружи.

Дарсоно идет к двери, но Патима испуганно хватает его за рубашку и говорит дрожащим голосом:

— Тебя тоже заберут, мас.

Дарсоно делает еще шаг. Тут в него вцепляется и Салами. Юноша опять останавливается.

— Я попробую, — произносит он растерянно. — Попробую выйти к ним.

— Тебя уведут, — со слезами в голосе произносит Патима.

— Если не открыть, они взломают дверь, — быстро отвечает Дарсоно.

— Мас, не выходи, — шепчет Салами.

Теперь, еще и Хасан схватил Дарсоно за руки и повис на нем.

А из-за двери уже в который раз доносится:

— Есть кто-нибудь здесь?

Но стоит Дарсоно снова двинуться с места, как дети начинают вопить:

— Не ходи! Не ходи, не ходи! Тебя заберут! Заберут! Не ходи!

Вмиг ночной тишины как не бывало. Снова раздается стук в дверь. Потом слышится дружелюбный голос:

— Откройте! Не бойтесь! Я не собираюсь никого забирать.

— Он врет! Врет! Он все врет тебе, мас! — кричит Хасан. — По шагам слышно, что это эмпи.

Дарсоно стоит как вкопанный, не в силах сделать ни шага. Вся его фигура выражает скованность и страх.

— Никакой я не эмпи, — доносится из-за двери.

— Кто же вы? — спрашивает Дарсоно дрожащим голосом.

— Мое имя ван Керлинг.

— Это голландец, мас! — тихо произносит Салами.

— Голландец, — вздыхает Дарсоно.

— Голландец застрелил брата Амана. Он и тебя убьет. Не ходи! — громко плача, просит Хасан.

— Может быть, я и голландец, — доносится из-за двери, — но я никого не убивал. Я ваш друг.

— У нас нет друзей голландцев, — быстро говорит Патима.

— Я друг господина Саамана и пришел по его просьбе, письмо от него принес.

— Ну-ка, дети, пустите меня. Я с ним поговорю. Должно быть, он в самом деле принес письмо от Саамана, — уговаривает детей Дарсоно.

Они неохотно отпускают его и идут следом за ним. У самой двери дети вдруг опять вцепляются в юношу, но Дарсоно решительно отодвигает щеколду и открывает дверь. В заполненном ночным мраком проеме можно разглядеть высокого индо в военной форме и фуражке со львом.

Увидев незнакомца, Патима, Хасан и Салами отступают и становятся за масом Дарсоно и во все глаза молча рассматривают ночного посетителя.

Слегка поклонившись, индо говорит: «Добрый вечер», и Дарсоно, а за ним и дети отвечают на вежливое приветствие. Им уже не так страшно, но по-прежнему тревожно.

— Что вам угодно? — спрашивает Дарсоно. В голосе его слышится легкая дрожь.

— Я принес вам письмо.

— От маса Саамана?

— Да, сударь.

— Уже три месяца мы ждем от властей какого-нибудь сообщения о нашем родственнике, арестованном военной полицией.

При тусклом свете светильника видно, как удивлен индо.

— Как, вам до сих пор ничего не сообщили о господине Саамане?

— Ничего… Его забрали три месяца назад.

— Значит, вам неизвестно, где он сейчас?

— Неизвестно! Совершенно ничего неизвестно.

Индо виновато опускает голову.

— А вы сейчас разве не с повесткой пришли? — уже спокойно спрашивает Дарсоно.

— Нет, — пожимает плечами индо. — Я принес письмо от господина Саамана.

— От самого Амана? Вы знаете, где он?

Индо медлит с ответом. Хасан украдкой бросает взгляд на улицу, нет ли солдат, но солдат не видно.

— Он в тюрьме в переулке Тенгах, — словно извиняясь, отвечает ван Керлинг.

— В переулке Тенгах! — Дарсоно изумлен. Страх проходит, и Дарсоно внимательно оглядывает ночного посетителя, пришедшего без оружия и без охраны.

Патима тоже смелеет, делает шаг вперед и говорит:

— Вы сказали, что вы наш друг?

— Да, барышня, я ваш друг. — Индо ласково смотрит на девушку.

— Вы принесли письмо от брата Амана?

— Так точно.

— Проходите, пожалуйста, в дом.

Гостя усаживают на единственное бамбуковое кресло.

Хасан уже не боится индо и, движимый детским любопытством, подходит к нему.

— Меня зовут Хасан, — говорит малыш.

— А меня ван Керлинг.

— Вы правда не заберете маса Дарсоно?

Гость улыбается, чтобы рассеять недоверие.

— Не заберу. Я же сказал, что я ваш друг.

— Но ведь вы были у нас, когда увели брата Амана, — возражает Хасан.

— Нет. Не был. Я никогда никого не арестовывал.

— Правда никого?

— Нет, конечно. — Он снова улыбается.

Сомнений наконец у Хасана больше нет, и он подходит почти вплотную к гостю.