Красные листья. Восточный альманах. Выпуск восьмой - Нгуен Динь Тхи

— Не надо так говорить, барышня.

— Почему не надо? Я ведь у себя дома… на своей земле.

— Это опасно.

— Опасно? Арестовывайте меня, если хотите!

— Я ваш друг, барышня, — говорит начальник. — И очень хочу помочь вашей семье. Для этого я, собственно, и пришел. А насчет пошлины можете не беспокоиться, я сам выкуплю тело господина Саамана. Только оформить все должен господин Дарсоно. Мне этим заниматься рискованно. Выкупать тело положено родственникам…

— Трус, трус! — не переставая рыдать, выкрикивает Хасан.

— Эй, Хасан, нехорошо так говорить, — останавливает его мас Дарсоно. — Сейчас же извинись перед господином ван Керлингом.

Но Хасан и не думает просить извинения.

— Оставьте его, — говорит ван Керлинг. Потом он молча вытаскивает бумажник и обводит взглядом всех, кто находится в комнате. — Господин Дарсоно, — говорит он, — вот вам двести рупий для уплаты пошлины и еще двести на все остальное. Прошу вас, примите от меня эту скромную сумму.

На мгновение наступает тишина, и вдруг в нее врывается голос Патимы:

— Не кладите на наш стол эти деньги!

— Почему, барышня? — растерянно спрашивает начальник.

— Не кладите, — упрямо повторяет Патима.

— Это в знак дружбы, барышня! Я скорблю вместе с вами.

— Нас в нашем горе не утешить никакими деньгами, а уж тем более голландскими! — кричит Патима.

— Эти деньги — знак дружбы, и ничего больше.

— Вы нам не друг, вы враг, — не унимается Патима. — Враг! Враг! Вы служите у голландцев, а голландцы собираются расстрелять братца Амана. А поскольку вы тоже голландец, то являетесь соучастником преступления.

Начальнику нечего на это сказать, и он смотрит на Дарсоно, точно ожидая помощи. Но Дарсоно тихо произносит:

— Господин начальник, я ведь не член этой семьи. Я просто зашел, чтобы побыть с ними в трудную минуту. И как решить этот вопрос, не знаю.

Начальник растерянно смотрит на бумажник, который он еще держит в руке.

— Хотите — верьте, хотите — нет, — говорит он, — но я ваш друг. Я пришел к вам, чтобы передать вам письмо от господина Саамана и предложить помощь. Других мыслей у меня не было.

Патима с сомнением качает головой. Начальник по очереди смотрит на каждого из детей, но не видит на их лицах и следа сочувствия.

— Но ведь вы взяли у меня письма, правда?

— Конечно. Но это были письма от брата, а не от вас.

— Но это же я их вам принес. И деньги принес тоже я. Почему же вы их не берете? Разве это не одно и то же?

Все смотрят на Патиму, но она молчит.

— Может, вы все-таки возьмете эти деньги? — спрашивает начальник, и его рука с кошельком начинает приближаться к столу.

— Нет! — снова говорит Патима. — Мне трудно объяснить почему, но только эти деньги вы на наш стол не кладите.

— Барышня, — умоляет ван Керлинг, — мне очень хочется вам чем-то помочь!

— Что, вам больше некому помогать? Мало на свете людей?

— Допустим, — тихим голосом продолжает начальник уговаривать Патиму, — вы хотите кому-то помочь, ну, скажем, соседу, которому зажало ногу в станке, а он отвергает вашу помощь и в то же время кричит от боли. Что бы вы при этом почувствовали?

Все слушают, затаив дыхание, даже Хасан.

— Какое вам дело до того, что бы я почувствовала? И не показывайте вы нам своих денег! Без них обойдемся!

— А я знаю, — говорит начальник, — что бы вы почувствовали. Сострадание к этому несчастному. Потому что вы добрая. А добрые люди не чужды сострадания. Вы наверняка мучились бы от того, что мучается другой. Так не заставляйте же мучиться меня!

Видно, что Патима заколебалась, но продолжает молчать, и, воспользовавшись этим, начальник кладет бумажник на стол.

Утратив прежнюю уверенность в голосе, Патима стоит на своем:

— Может быть, вы и правы, но лучше заберите свои деньги обратно.

Ван Керлинг пропускает эти слова мимо ушей и дружелюбно продолжает:

— Я еще хотел вам сказать кое-что, барышня! Господин Сааман мне признался, что больше всего он боится, как бы брату и сестрам не пришлось бросить школу.

— Это действительно так, сударь, — говорит Дарсоно, опережая Патиму. — Патима, например, хотела бы учиться дальше: либо в педучилище, либо в муло, либо в школе лаборантов. Но ей пришлось бросить занятия. И Салами, и Хасану тоже.

— Я говорил об этом с господином Сааманом, но он сказал, что дети должны решать все сами. Так согласны вы, чтобы я взял на себя расходы по вашему обучению? — спрашивает начальник, поочередно глядя на детей.

— Я, сударь, тоже могу это сделать, — говорит Дарсоно.

— Вы? — с сомнением спрашивает начальник, обводя взглядом нищенское убранство комнаты.

— Мы бедны, — говорит Дарсоно, заметив этот взгляд, — но мы будем трудиться, сударь.

— Я понимаю. Я понимаю! — неуверенно отвечает ван Керлинг. — Но вы можете принять от меня эту небольшую услугу. Что в этом плохого?

— Нет! — твердо отвечает Патима.

Начальник тюрьмы огорчен. Он медленно поднимается с кресла, которое скрипит и покачивается.

— Ну, а эти деньги возьмете?

— Положите их себе в карман, — жестко отвечает Патима.

— В таком случае позвольте откланяться.

Ван Керлинга провожают до дверей.

— Надеюсь, вы не отказываетесь от моей дружбы? — мягко спрашивает ван Керлинг, обводя всех взглядом.

Никто ему не отвечает. Лишь Дарсоно говорит:

— Мы все сердечно благодарим вас за вашу доброту!

— Да-да, — рассеянно откликается ван Керлинг, выходит и скрывается в ночной темноте.

Дарсоно и дети молча переглядываются, потом возвращаются к лежаку и садятся, как сидели до прихода ван Керлинга.

— Он голландец, — решительно произносит Хасан.

— Да, он голландец, — вторит ему Патима. — Натерпятся еще от него люди. — Помолчав минуту, девушка произносит: — Господи! Защити нас, защити! Исцели нашу матушку, упокой душу старшего брата, спаси братьев, которые ушли на войну.

— Может быть, прочитаем письмо, сестрица Има? — предлагает Дарсоно.

Патима соглашается. Дарсоно опускается в кресло, раскрывает конверт. Вокруг стоят дети.

— Сейчас прочтем, что пишет брат Аман.

«Шлю моим дорогим сестрам и брату сердечный привет. Вы, наверное, удивитесь, если узнаете, что все это время я находился в тюрьме.

Мои дорогие, я все сделал, чтобы вы узнали, где я нахожусь, но усилия мои прошли даром. Так ничего и не вышло! Здесь за все надо платить, даже за то, чтобы передали на волю письмо. Но мне платить нечем. А бывает и так, что деньги возьмут, а поручение не выполнят. Надуют, и все.

Всего несколько сот метров отделяют тюрьму от нашего дома. Но так и не пришлось нам увидеться. Они хотят уничтожить нас не только физически, но и духовно, — и нас, и всех наших близких. За все