Семь моих смертей - Ефимия Летова

я. Пусть запирает! Пусть! Пусть Брук сам ищет завещание, Ривейн сам разбирается с покушениями, а Грамс находит другую кровь для своего ненаглядного умертвия! Пусть! Я устала, я не могу больше играть. – Мне плевать, неужели вы думаете, что мне нравится эта жизнь?! Я её ненавижу, Ривейн.

…нет, последнее я всё-таки не сказала. Проглотила вместе со всё ещё горько-пряной слюной.

- Вы никогда бы меня не отпустили, даже с охраной. А в чужом присутствии, тем более в вашем, Эхсан никогда бы мне не сказал ничего…

- Эхсан? – вот тут он схватил меня за плечи и встряхнул, так, что глаза я открыла, зубы противно стукнулись.

Уставилась на Ривейна.

- Это всего лишь имя, – прошипела я. – Не стоит…

- Да, я бы вас не отпустил. И не отпущу. Хотите сидеть взаперти – извольте, обеспечу. Будете сидеть здесь. До коронации – безвыходно.

- Ничего другого от вас я и не ждала! Вы меня не знаете, вы мне не верите, вы относитесь ко мне как к вещи, как к скотине, как к личной шлюхе. Вы…

Ривейн снова дёрнул меня за руку, подтащил к кровати и толкнул на неё, наваливаясь сверху, глядя яростно, отчаянно, коленом раздвигая мои ноги, вдавливая плечи в матрас. Лёд в глазах растаял мгновенно, его трудно было бы узнать в этот момент. Зрачки кипели раскалённой зеленью.

- Вам нравится называть себя так? Нравится, может быть, чувствовать себя со мной так? Это ваш выбор, а не мой. Пусть будет по-вашему.

Часть 2.

Я почувствовала его руку, скользящую по моей ноге от голени к бедру, и дёрнулась чтобы ударить, коленом, а потом – ткнуть пальцем в глаз, вцепиться зубами в нижнюю губу, например, но вовремя вспомнила о магической клятве, затихла. Упёрлась в его грудь руками.

- Перестаньте!

- Вы моя. Моя жена. Только моя. Понятно?! А вы уходите ночью… вы… Сами ведёте себя, как дешевая шмара. Мне нужен мой ребёнок, мой, а не чей-нибудь там ублюдок…

Я не выдержала и ударила его по лицу ладонью наотмашь. Неумело, но со всей силой на которую была способна. Тут же заныли пальцы.

- Ваша жена не ваша рабыня, – сказала я, глядя в его глаза, такие близкие, такие тёмные сейчас. – Встаньте немедленно. Я не буду иметь с вами никакого дела, пока не услышу извинений. По всем пунктам. За ваше недоверие, прежде всего. И за это хамство. И не трогайте меня!

- Извинений за что?! За то, что вы шляетесь по ночам, и я должен смотреть, как вас лапает…

Его пальцы болезненно сжались на моём бедре, горячее дыхание опалило лицо. Вторая рука пролезла под тугой корсаж, болезненно и жадно сминая грудь, так, что я снова беззвучно охнула. Он хотел наказать меня, и злость не пугала, не испугала бы... не будь в ней толики чувственного вожделения. Живот свело. Губы Ривейна коснулись шеи, я чувствовала его тёплое дыхание.

- Никто не будет к вам прикасаться. Никто чужой. Никогда. Только я.

- Никто и не прикасался! – зло выдохнула я ему в лицо, не имея возможности отодвинуться. – И вы тоже не будете, если продолжите говорить со мной в таком тоне.

- Он держал вас за руки. Улыбался. А вы..!

- А вы обещали, что не будете принуждать меня силой. Врали? Не трогайте меня!

Ривейн молчал, только зелёные глаза сверкали. Внезапно он поднялся. Резко, гибко.

- Раздевайтесь. Немедленно.

- Нет! – я попыталась встать, а он опять несильно подтолкнул меня в плечо.

- Делайте, что говорят! Вы же утверждаете, что я так с вами обращаюсь? Как скажете, так и буду.

- Совсем мозги потеряли? – я села на кровати и оправила юбку и корсаж. – Раздевайте сами, если вам угодно. Но после этого вы для меня существовать перестанете. Впрочем, не уверена, что вам есть до этого дело. Уходите и не позорьтесь. Дверь закройте с той стороны. И этих ваших подстилок, которые вам на меня доносят, видеть больше не хочу. Трахайте кого угодно, мне-то без разницы, но прислуживать мне они больше не будут. Ищите новых. Нет, новую. Далаю, если вы ещё её не трогали, можете оставить.

Ривейн молчал.

- Убирайтесь к Слуту, – повторила я. – Я поступила опрометчиво, признаю. Но этот театр разводить передо мной не нужно. Кто-то выкрал оружие ллера, точнее, подменил его, и это наводит на мысли, что…

Я осеклась.

Ривейн молчал. Тяжело дышал, глядя куда-то сквозь меня. А потом вышел, оглушительно громко хлопнув дверью. Я упала на подушку, не зная, выиграла ли только что очередное сражение – или проиграла подчистую, потеряв всё и сразу.

Внезапно я снова почувствовала укол – куда более резкий. Опустила глаза на лежащие на коленях пяльцы.

Иголка, которую я отбросила на стол, лежала теперь на них, и это она только что уколола меня в палец. Маленькое пятнышко крови расплывалось по белой канве.

***

День тянулся липко, тягуче и бессмысленно. Выходить из комнаты, вопреки обыкновению, я не стала: может быть, этот демарш был глупым и детским, помнится, Брай не выходил из кладовой почти полдня после того, как я отругала его за запах дешёвых сигарок изо рта. Но мне не хотелось столкнуться с Ривейном где-нибудь в коридоре, не хотелось вообще никого видеть. На бедре остались синяки, повторяющие очертания его пальцев.

Может быть, с того момента, как Боров пнул мою мать незадолго до моего рождения, у меня в голову намертво впечаталось категорическое неприятие никакого насилия. Да, Ривейн по сути ничего мне и не сделал. Но удержался от этого «чего-то» с немалым трудом, я чувствовала. Не перешёл грань, но мог бы. Мог бы и даже хотел…

Но ведь не перешёл.

Фрею я действительно в тот день не увидела, Далая пришла с завтраком, пришибленная, с покрасневшими глазами. Мы с ней в тот день не разговаривали. Как-то незаметно миновал ужин, а регент так и не пришёл. А вдруг интерес к потенциальной изменщице угас сразу же и навсегда? Может такое быть? Может. Это как страх темноты: со стороны и не понять, что за глупость, а человек с собою справиться не может.

Ривейн не появился и на следующий день, а я вдруг обратила внимание на календарь – в этих числах у меня уже должны были начаться женские дни. Начало месяца… В