Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

голод. На улицах можно было видеть удручающие сценки: смерть лошадей, а иногда падающих в обморок от истощения людей. В доме зачастую не было и корки черствого хлеба, мыши и те исчезли. Естественно, в такой обстановке учиться было трудно. И после ускоренного гимназического выпуска я решил уехать в Одессу для поступления в университет.

Осенью 1918 года в октябре с большими трудностями мне удалось вырваться из Совдепии. Но доехать до нее <Одессы> мне не удалось. Обстоятельства и события задержали меня в Киеве, где я поступил в гетмановскую дружину «Наша Родина» для борьбы с большевиками и петлюровцами. Но Петлюра разбил гетмана, и все дружины очутились частью под арестом, частью в Коммерческом институте, частью в Педагогическом музее. Я попал в музей, в аудиторию со стеклянным потолком. Спал в партере на полу. Во время взрыва был ранен осколками стекла и, раненый, был отправлен в лазарет Яицкого Красного Креста. А через некоторое время по распоряжению петлюровского правительства или по соглашению с немцами, хорошо не знаю, попал в число офицеров, вольноопределяющихся, солдат, высылаемых в Германию. Куда всех нас и выслали. В Германии на положении интернированного мне пришлось прожить 8 месяцев. За границей хорошо, но дома лучше, и когда англичане предложили ехать в Англию, там обучить военному искусству, одеть и обмундировать и оттуда – в Россию для поступления в Деникинскую армию, я с радостью согласился. Англичане сдержали свои обещания, 8 месяцев, прожитых в ней около маленького города Нью-Маркета, на положении английского солдата, убедили меня в твердости слова англичанина.

В 1920 году англичане привезли офицеров, солдат, обучавшихся в Англии, в том числе и меня, в Севастополь, где в тот момент Деникин передавал власть Врангелю. В Севастополе я попал в военный флот на крейсер «Генерал Корнилов».

Алексеев Игорь

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

Зима 1916–1917 года, последняя, проведенная мной в Петрограде, памятна мне по многим причинам, мне шел 14-й год – интересный возраст, когда совершенно меняются взгляды, появляются новые настроения, мучительно стыдишься за свои четырнадцать лет и ужасно хочешь казаться старше.

Не изменилась только моя страсть к театру, главным образом к опере; помню, что в эту зиму отец, занятый делами, и мама – благотворительными комитетами, дали мне в этом отношении свободу, и наши 4 абонемента в Мариинском театре давали мне возможность побывать там не менее 1–2 раз в неделю.

Петербург в эту зиму особенно веселился, в эту зиму <шел> «пир во время чумы», как кажется теперь, когда вспоминаешь. Политика была всюду – на благотворительных заседаниях у мамы, в кабинете отца, в школе (я учился в 4-м классе довольно «тонного»[136] частного реального училища Штемберга) – всюду.

Рождество прошло необычно весело. Старший брат кончал Михайловское артиллерийское училище, и мы все старались создать ему перед отъездом на фронт самые приятные условия жизни. Помню его производство, парад и блестящий вечер у нас в честь брата – с румынским оркестром, лакеями от «Медведя», морем крюшона и шампанского. В конце же января брат вышел в гвардейскую артиллерию и уехал. С его отъездом замерла жизнь в нашем доме.

Революция нагрянула как-то неожиданно, ошеломляюще неожиданно. Обыски, студенты, военные без погон, но с пулеметными лентами, пропажа папиной шубы во время одного из обысков. Прибегали знакомые, одни радостные, другие хмурые, но все взволнованные. Помню, прибежала наша приятельница, жена близко стоящего ко двору генерала с дочерью, моей ровесницей и пассией. Ее отца арестовали, и жизнь его была в опасности. Пока ее мать всю ночь плакала у мамы в спальной, мы с Марочкой А. просидели в гостиной, сразу сделавшись детьми, совсем забыв о нашем «флирте» (модное тогда у подростков слово), и по-детски мечтали, как мы пойдем спасать государя. Потом наступило какое-то безразличие. Механически ездил в реальное, механически ел, пил и спал. В театр не ходили. Помню, когда «Совдеп» стал кричать о модном «Мир без аннексий и контрибуций», папа написал статью против этого в «Вечернем времени» и за это чуть не был арестован. Это была его последняя статья.

В мае 1917 года мы поехали в Киев к брату, который лежал там раненый. Вернуться в Петроград нам не удалось, так как в Киеве папа очень расхворался, и лишь в июле удалось перевезти его в имение в Херсонскую губернию. Брат вернулся на фронт.

В имении был полный беспорядок, но отношения с крестьянами довольно приличные. Я попробовал хозяйничать – это было довольно любопытно: высокие сапоги, целый день верхом на лошади. Папа поправлялся очень медленно, и наш переезд в Петербург все откладывался; в октябре выяснилось, что мы не поедем. Вместо этого мы переехали в уездный город Елизаветград около нашего имения. Я поступил в 5-й класс Елизаветградского земского реального училища. Была «Рада», над которой все смеялись, был «украинский язык», о котором рассказывали много анекдотов. Поддерживали связь с имением, но настроение крестьян заметно ухудшалось.

На Рождество приехал брат, живой осколок du bon biens temps[137], шикарный офицер с золотым оружием. Несмотря на переворот 20 октября, несмотря ни на что, мы как-то еще не понимали, что все уже умерло; может быть, не хотели понимать. Были еще лошади, и, несмотря на убогую после Петрограда обстановку, еще были приемные дни у моей матери.

В январе начались общие волнения; надвигались отряды какого-то товарища Муравьева, Антонова и прочее. Особенный страх внушала знаменитая «Маруська Никифорова». В начале февраля 1918 года нашу усадьбу сожгли, а вскоре после этого Елизаветград осадили отряды этой самой Маруси; веселое время – домовые охраны, походные кухни; все это кружило голову. Брат был одним из организаторов «обороны». Елизаветград безусловно бы не сдался, если бы не рабочие, предавшие нас. Несколько дней матросня гуляла по городу, но слух о надвигающихся немцах не давал ей полной воли. В марте они действительно пришли. Стыдно вспомнить, их встречали радостно. Лето 1918 года, последнее лето, когда жилось свободно и весело; общее настроение было таково, что хотелось забыть и прошлое, и будущее и жить сегодняшним днем. Контрибуции за сожженную усадьбу и продажа одного из имений очень поправили наши дела, и в июне с целой компанией знакомых укатили в Крым. Каким-то чудом я все же перешел в 6-й класс. Лето в Крыму – сплошной пикник, сплошной праздник: катание верхом, прогулки в горы, катание на лодке, чудное солнечное крымское вино, от которого хочется смеяться, полный дом знакомых (наши дома в Алупке почти не пострадали от большевиков, бывших там зимой 1917–1918 года).