Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

которые вошли в согласие с немцами и австрийцами, от которых и погибли, призывом последних к верховной власти гетмана Украины Павла Скоропадского. Не продержался долго и гетман. Население возмутилось его политикой после ухода немецких частей и начало всюду восстания. В этот период времени я со своими родными жил в своем имении «Хутор Малиновка», где пришлось много пережить неприятных минут. Появились отдельные банды, которые занимались грабежами и убийствами и одна из которых напала на наше имение. Пришлось защищаться от последней оружием, которое разрешалось тогда держать с ведома местных властей. Очень трудно было вести подобного рода оборону в продолжение всей ночи, и если бы крестьяне нашей деревни не пришли утром на помощь, то могло бы подобное предприятие окончиться очень плачевно. На следующий день утренним поездом мы собрали все свои вещи и уехали в город Бар, откуда больше не возвращались домой. В этом городе пришлось пережить пять переворотов до прихода в ноябре месяце 1919 года русской армии, которая тогда под командованием генерала Деникина победоносно продвигалась к сердцу России – Москве. Казалось, что еще момент, и матушка Россия будет торжествовать победу над своими врагами, которые поругали и честь, и святыню ее. Но Богу угодно было иное. Грехи русского народа требовали наказания, и Он наказал его жестоким большевизмом, который мучает последнего и до настоящего времени. Русская армия не выдержала свой экзамен. Она не взяла Москву и не освободила Родину от ига тиранов. Она широкой волной покатилась назад от Орла и вынуждена была очистить и Подолию. Под страхом попасть опять в руки китайцев и латышей я поступил в отступающие части генерала Бредова, которые отступали в Польшу, ушел с ними в последнюю, где был интернирован. Долго сидел в этом тяжелом плену и с нетерпением ждал момента, который освободил бы меня из этой тяжелой обстановки.

Неудачи поляков на большевистском фронте принудили их отправить русские части в Крым на поддержку генерала Врангеля, который в это время развил наступление в северной Таврии. В августе 1920 года нас из лагеря (Щелково) перевезли через Польшу, Румынию и Черное море в Феодосию, а оттуда через три дня отправили на фронт под Каховку. Шли в это время тяжелые бои, и к октябрю 1920 года наша армия не выдержала напора большевистских частей, отошла к Перекопу. 26 октября (ст. ст.) произошел знаменитый штурм наших позиций. Артиллерия большевиков очень удачно работала и выбивала из строя очень много боевых сил. К вечеру 26-го на Перекопе стихло, но оставаться было нельзя, так как на правом фланге мы были обойдены кавалерией Буденного, благодаря чему в ночь с 26 на 27 октября сдали Перекоп и заняли позиции у Карповой Балки. Утром 27-го мы были выбиты из Карповой Балки и, продержавшись день 28 октября у Ишуни, сдали ее и быстрым маршем стали отступать от преследовавшего врага. Вся дорога отступления была усеяла трупами лошадей, повозками, боевыми снарядами, орудиями и т. д. Отступая, не раз подвергались нападению преследовавшей по пятам кавалерии. Под Курман-Кельминчи последняя нас окружила, и мы вынуждены были дать ей отпор для того, чтобы прорваться к Севастополю, где ждали нас суда. В этом бою я попал под пулеметный огонь противника, был им сбит и без сознания, раненный в ногу и руку, с выломанным ребром, поднят. Очнулся я на пароходе «Саратов», который вез нас в Константинополь.

1 ноября 1920 года мы прибыли в Константинополь, где меня перевели из парохода во французский лазарет «Ильдиз». Этот лазарет представлял из себя бараки без окон и дверей, благодаря чему ветер прогуливался по палатам, как хотел. Стены были ободраны и издавали весьма неприятный запах. В одну из таких палат попал и я. Положили меня около одной из таких стен 9-го барака, к которой я повернулся лицом и пришел в ужас от того положения, в котором я очутился. Раненый, больной сыпным тифом, который хватил в этом же шикарном лазарете, неопределенностью будущего – все это с болью отразилось в моем сердце. Мне страшно захотелось увидеть своих родных, которые остались в России, у большевиков. Это обстоятельство еще больше увеличило мои страдания. Я стал молиться. Молился я очень горячо, и мне стало легче. Как счастлив я был, что верю в Бога и благодаря Последнему нахожу успокоение в молитве. Она вносила спокойствие в мою душу, и это спокойствие помогло благополучному исходу моей довольно тяжелой болезни.

10 января 1920 года меня выписали из лазарета и отправили в Саркеджи, откуда я бежал через проволоку, без копейки денег, в незнакомый город. На мосту встретил я русских, которые привели меня в 8-е общежитие, где я был принят, как инвалид, в 19-ю комнату. В этой комнате я прожил до 1-го июня этого года, а затем был зачислен, благодаря комитету баронессы Врангель, в Русскую гимназию, с которой приехал в Чехо-Словакию.

Розенкранц Николай

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

Революция застала меня в Петрограде. Я был тогда учеником 7-го класса частной гимназии д-ра Шеповальникова, жизнь сделала меня свидетелем всех стадий революции. Перед моими глазами прошли Временное правительство во главе с Львовым, Керенским и наконец Октябрьский большевистский переворот. Только на время я отошел от революционной России: летом 1917 года во время каникул меня устроили матросом-учеником в Добровольный флот, совершавший рейс между Архангельском, Англией и Америкой. Он занимался перевозкой военного снаряжения. И мне на судне «Тамбов» удалось побывать в Америке – Нью-Йорке. Мне представлялся случай остаться там. Но желание окончить гимназию и родной дом не позволили совершить этот шаг. И после двухнедельного пребывания в городе домов-небоскребов я вернулся в Архангельск, а оттуда в Петроград, как раз в начале октября. Революционный пыл в Петрограде уже проходил. Если в Америке «Русская революция» пользовалась популярностью, и русские были в моде и фаворе, то в Петербурге в октябре царило манфредовское настроение. Население не чувствовало власти, а беспрерывные выступления и вооруженные восстания большевиков нервировали и волновали население. Но переворот большевистский был населением встречен довольно равнодушно, за исключением юнкеров и женского батальона, которые одни только героически отстаивали Временное правительство. Правда, были протесты. Они носили характер забастовок, демонстраций. Но на них лежал отпечаток апатии и равнодушия. Кроме того, все были твердо уверены, что большевистская власть носит временный характер. Но проходили дни, недели, месяцы, и она все держалась. Жизнь же становилась все тяжелее и тяжелее. Недостаток продовольствия давал себя чувствовать очень остро. Духовные интересы населения суживались, главной заботой являлся кусок насущного хлеба. Начинался