Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

В конце лета мы познакомились с бароном Б., одним из организаторов Добровольческой армии, и вскоре брат уехал на Дон, снабженный его инструкциями. Меня не пустили, и вместо этого отправили в Елизаветград в 6-й класс реального. Там началась моя самостоятельная жизнь; у меня была полная свобода (хотя я и жил сначала у инспектора нашего реального, а потом у нашего поверенного по делам имений) и очень много денег.

Вскоре немцы бежали, несколько дней город был без власти, опять домовые охраны, потом пришли петлюровцы. На сцену появился вновь украинский язык, Шевченко и прочие атрибуты «украинской» государственности. Изредка получал письма от брата с Дона и от родных из Алупки.

Помню много вечеров, устраиваемых на Рождество, много веселья, но какого-то натянутого. Свобода и деньги сделали свое дело – я уже не был мальчиком. Учился я скверно; в моей комнате с отдельным входом всегда витал табачный дым; карты, бутылки, стаканы, окурки.

В январе, как гром, нагрянули большевики. Помню 3 дня уличных боев, и потом сразу мертвая тишина. Все спрятались. Пришлось прятаться и переодеваться мне, летние контрибуции не были забыты нашими мужичками.

6 месяцев (январь – июль 1919 г.) – самое тяжелое время; больно и гнусно вспоминать, скверный осадок на душе. Переодевание, прятание, страх, аресты, самогон и кокаин. Кого-то убивали, пытали, был застенок, арестовывали знакомых и родственников. Я прятался все время на окраине, в еврейском квартале.

В мае 1919 года помню грандиозный еврейский погром атамана Григорьева, выгнавшего на время большевиков, и «карательные» меры их, когда они вернулись.

В июне 1919 года был убит мой брат, но я узнал об этом значительно позже.

Так же неожиданно, как большевики, пришли добровольцы. Помню слезы радости, помню, как незнакомые христосовались на улице. Помню еще, как я покупал «по случаю» высокие сапоги со шпорами, поступив на бронепоезд. Между прочим, несмотря ни на что, я успевал сдать все предметы и уезжал в армию с аттестатом за 6 классов, правда состоящим из одних троек.

В бронепоезде мне пришлось быть очень недолго: моя мать, пережившая большевиков в Крыму, сидевшая там в тюрьме, потеряв старшего сына, разбитая и постаревшая, отыскала и увезла в Крым к отцу, почти не встававшему с постели. Я остался единственным сыном.

Все мы много пережили за этот проклятый год. Было ясно, что папа уже не встанет с постели (большевики зимой пытались его мобилизовать в Красную армию, так как генералы должны служить до 62 лет, а папе было 60). Мама из блестящей, красивой, нарядной сделалась какой-то маленькой и очень доброй; мне было бесконечно жаль ее, и я полюбил ее еще больше. У меня, несмотря на 16 лет, была поношенная физиономия, выдыхи в легких, острая неврастения и порой непреодолимая страсть к вину и наркозу.

Нужно было продолжать жить, именно нужно, а не хотелось. Я нервничал и часто ссорился с родными.

Мама много работала для «Белого креста», я помогал ей устраивать санатории. Летом 1920 года я стал готовиться в гардемаринский класс Севастопольского морского корпуса.

Оже-де-Морвиль Евгений

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

Мою тихую, мирную жизнь 2 февраля 1917 года нарушила Русская революция. До этого момента я рос и воспитывался под крылышком у своих родителей, слишком мало обращая внимания на ту обстановку, в которой я рос. Но вот началась революция, я, как и большинство молодежи, учащейся и неучащейся, первое время был подхвачен новым политическим течением. Но развитие этого течения постепенно стало мне показывать все его грязные стороны. Русская революция, социализм и коммунизм были поняты народом иначе, и он двинулся на всю интеллигенцию войной. Начались аресты, пытки, расстрелы, грабежи, что на меня произвело ужасное впечатление. Гонение, воздвигнутое на буржуазию и офицеров, обрушилось и на нашу семью, это были самые ужасные моменты в моей жизни, когда всю нашу семью арестовывали, потом выпускали, опять арестовывали, таскали по грязным, мрачным, с залитыми кровью полами, с избитыми пулями стенами подвалам чрезвычайки. Мои родители были ужасно потрясены всем происходившим. Мне пришлось оставить реальное училище, которое я должен был кончить в этом году, 1918-м… Оставив учебное заведение, я должен был бежать из своего города, потому что нашей семье угрожала опасность. С этого времени у меня начинается новая жизнь, почти самостоятельная, но полная тоски. Я поступил в ряды повстанцев, потом при занятии Кавказа Добровольческой армией я перешел в почти нормальную жизнь, в домашнюю обстановку. Но скоро пришлось снова бросить дом, я был охвачен мигом ненависти и злобы против тех, кто принес мне столько волнений и страданий. Я поступил в Армию, через 4 месяца после поступления в батарею в одном из боев с зелеными и дагестанцами я был ранен в ногу. Ранение было легкое, но в этот момент, да и вообще, были моменты во время боев, в которые я научился ценить жизнь и верить в Бога. До этого момента я выжил лишь потому, что мне говорили мои родители, и только на фронте я научился серьезно и с верой в душе молиться Богу. Но пребывание на фронте и в армии во многом исковеркало мою молодую душу и мое сердце. Не так давно это молодое сердце было полно нежности и состраданий, а теперь оно стало как камень – твердо и жестоко. Скитания мои стали еще больше, наша армия уходила с Кавказа, и я покинул свой родной дом, свое пепелище, на котором я вырос. Мы эвакуировались по Военно-Грузинской дороге в Грузию с отрядом генерала Эрдели. Пробыв несколько дней в пути, наголодавшись, померзнув, так как мы шли медленно, а провианта у нас было очень мало, мы попали в лагерь военнопленных в Поти. Ввиду недостатка пищи, я должен был идти на работу, вот там я увидел всю гадость и эксплуатацию труда со стороны подрядчиков, заведовавших нами. Я работал наравне со взрослыми мужчинами, выбиваясь из сил. Наконец нас стали перевозить в Крым в армию генерала Врангеля. Попав в Крым, я пробыл несколько месяцев в одном из Терских полков. Я ушел в тыл на службу в ординарческий эскадрон главкома. Война меня в нравственном отношении изуродовала, я смотрел на жизнь с презрением, я не видел ничего святого вокруг себя. Вторая и последняя эвакуация разлучила меня с Россией, это был большой удар со стороны моей судьбы. К тому же, попав в Константинополь, у меня умер отец. Я не находил себе места первые дни, но потом это скоро успокоилось, благодаря тому, что