Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

те же обыски и конфискование последнего имущества. Вскоре был конфискован и наш дом, и мы принуждены были переселиться на квартиру к нашим родственникам. В Москве становилось жить невыносимо, нужно было уезжать. После долгих хлопот, чуть ли не в течение всего лета, мы наконец устроились на выезд в Киев. Мы ехали вечером на вокзал. В этот день как раз праздновалась годовщина большевистского переворота. Все было ярко освещено, по проволоке телеграфа висели красные флаги, развевались огромные плакаты, под звуки Интернационала маршировали войска. Мы уезжали с тяжелым сердцем, с сознанием того, что не так-то скоро возродится Россия.

Стрельцова В.

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

Помню, была я тогда еще во втором классе. При переходе из второго класса в третий я попросила маму поехать в Киев. Мне хотелось вспомнить там и снова пережить свои детские годы. Мама как-то неуверенно пообещала мне, и в доме чувствовался какой-то подъем. Папа о чем-то подолгу разговаривал с мамой, всегда с каким-то особенным вниманием читалась утренняя газета. Папа, приходя домой, всегда что-то новое сообщал маме.

Как сейчас помню раннее свежее утро, я собиралась идти в гимназию, допивала быстро свою чашку чая, и папа громко прочел в газете тогда ничего не говорящую моему сердцу фразу: «Отречение государя императора от престола». Я подумала тогда же: «Ну что ж, будет на престоле его брат». Помню, пришла я в гимназию и первое, что увидела, это встревоженное лицо нашей начальницы. Все учительницы о чем-то шептались, читали газеты, многие плакали. Я тогда не могла еще понять, что же случилось. Через несколько дней, а может быть, и больше, я услышала от папы, что теперь у нас в России Временное правительство.

Помню, как в гимназии приносили мы все присягу Временному правительству. Вскоре я благополучно окончила второй класс, и я упорно настаивала на поездке в Киев. Мама все уверяла меня о невозможности «теперь» ехать куда бы то ни было. Но нам, видно, суждено было поехать, так как мы получили письмо от бабушки, что она опасно больна и хочет увидеть нас. Папа остался дома, а мы с мамой поехали. На вокзале уже была не та идеальная чистота, как раньше, вагоны были больше обыкновенного переполнены. Но мы благополучно доехали до Киева. Помню, мне приходилось слышать разговоры крестьян о происшедшем. Все они что-то кричали о земле, бабы голосили о царе-батюшке. Мужики грозили на них кулаками. Эту сцену я наблюдала из окна школы, которую мама посетила во время нашего пребывания в деревне. Нас, то есть маму, пригласила как-то учительница в школу, там должна была быть мирская сходка, я очень просила маму разрешить мне послушать то, о чем будут говорить, но она мне не разрешила. Да и сама-то она лишь издали следила за происходившим, как я потом узнала от нее. Мама очень интересовалась всем происходившим тогда среди крестьян и писала папе предлинные письма, которые я в шутку называла газетами. Осенью мы собрались заехать в самый Киев, а оттуда домой. В Киеве я узнала новость, что солдаты уже не отдают честь офицерам. Я смутно догадывалась о происходившем. Киев уже потерял свою красоту, толпы солдат гуляли по городу, бесцеремонно солдаты ходили туда, куда раньше им не позволялось. Везде пахло их сапогами, начищенными дегтем. Пришлось мне с мамой быть в Киево-Печерской лавре, и там монахи нам, с ужасом крестясь, рассказывали, как солдаты приходили в монастырь и осматривали мощи святых. Все это производило на меня тяжелое впечатление. Мама все торопилась домой. Ехать обратно было очень тяжело, нас посадили в какую-то теплушку, полную солдат. Там они ругались, плевались, и все что-то кричали о большевиках. Кое-как мы приехали домой. Дом мы нашли в полном порядке. Но теперь меня уже одну не пускали в гимназию. Я с любопытством всегда следила за нашей начальницей, которая теперь так старалась угодить женам матросов, и как холодна она была по отношению к женам моряков.

Помню, как поднялся переполох в гимназии, когда арестовали многих священников и им грозила даже смерть. Помню, когда я шла из гимназии, бегали какие-то женщины и кричали, что никогда никому они не отдадут своих священников. Помню митинги, крики и какое-то столпотворение в городе. Как-то, это было уже с наступлением, я шла в гимназию в сопровождении мамы и, идя по одной из улиц, увидела в переулке мостовую, залитую кровью. Я ужаснулась при виде ее, но ничего не сказала маме, но дальше, уже поднимаясь к гимназии, мама и я обратили внимание на медленно идущую фуру, и я в ужасе увидела, что из-под брезента с одной стороны свисала рука, а с другой – чьи-то ноги. Мы сейчас же с мамой пошли домой, и я долго уже после этого не посещала гимназию. Помню бесконечные хвосты у булочных. Я плохо помню все, что случалось, и только по рассказам, потому что я лежала в горячке. Я была разбужена ночью страшным стуком в парадную дверь, и на вопрос папы «Кто там?» кто-то громко крикнул «Отворите!». В квартиру к нам ворвалась масса солдат во главе с кем-то, одетым во все красное. Они ходили по всей квартире и что-то искали. Человек в красном о чем-то стал говорить с папой, и вдруг неожиданно он выхватил револьвер и наставил на отца, это было в столовой. Дальше я не помню, что было со мной. Только во время моей болезни я все время видела над собой человека во всем красном с большим ножом в крови. Когда я стала выздоравливать, то увидела в своей комнате большое изменение. Мама спала уже со мной в одной комнате. Оказалось, что нам оставили только 2 комнаты. Всю же квартиру занимал видный деятель того времени Дыбенко. Помню, как доктор, который меня лечил с детства, прописал мне вина для подкрепления, и как мама горько улыбнулась, но, как ни странно, Дыбенко прислал «для больной» бутылку красного вина. Помню, как я выздоровела и попросила маму повести меня в церковь. Папа уехал по делам. Дело было перед Пасхой, и в городе уже были немцы. Но вот в страстной четверг началась стрельба. Это большевики стояли на шестой версте от города. В бухте стояли французские корабли, и они перестреливались друг с другом. Жутко было идти из церкви домой, то и дело разрывались гранаты, было смятение на улице, кое-где слышалась револьверная стрельба. Весь народ из церквей шел с зажженными свечами в руках, крестясь при