Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

свои пробелы, как вдруг случилось новое несчастье. Заговорили о Петлюре. Я не могла понять, почему в гимназии стали обращать большое внимание на украинский язык. Мне он казался непостижимым, ибо я не могла произнести ни единого слова верно. Меня поразили слова начальницы: «Ты можешь не учить его, так как не хочу, чтобы ты портила московскую речь». Дома я видела печальную картину. Мама ходила взволнованная, а папы дома совершенно не бывало, и даже ночью он не приходил. Он работал в канцелярии. Послышались пушечные выстрелы, вперед глухо, потом все чаще и чаще, наконец бомбы стали разрываться около нашего вагона. Была ночь. Я услышала в вагоне суету. Пришла мама и дрожащим от волнения голосом сказала: «Скорей, скорей, нам ни минуты здесь нельзя оставаться». В полчаса все было готово, и мы уходили из вагона с ручными чемоданами. Я не могла понять, куда мы идем. Устроились в одной гостинице, вместе в комнате с одной совершенно незнакомой семьей. На другой день ночью пришел папа. Но, Боже! Я не верила своим глазам, что это он. Он переоделся мужиком и пришел к нам благословить нас, а самому бежать, пока его не поймали. Когда папа благословлял, у меня что-то оторвалось внутри. Неужели это тот мой отец, одетый в офицерское? Теперь он казался беспомощным, подвластным каким-то разбойникам. А пушки, пулеметы гудели все сильнее и сильней. Петлюра в Киеве. Идет молебен. Войско его молится, и тут же, рядом, ведут двух наших офицеров под арестом. И что же, не прошло и нескольких минут, как я услышала выстрел, и эти два, еще совершенно молодые офицеры, лежали неподвижны на мостовой с откинутыми назад руками. А молебен все продолжался.

Меня взяла к себе на время начальница моей гимназии, а мама скрывалась где-то за городом. Через несколько дней мы уехали в Одессу. Приехав туда, мы, собственно, и не знали, куда мы идем, зачем, к кому. Ехали только потому, что чувствовали, что надо ехать. И вот, приехав ночью, в чужой, разграбленный уже большевиками, петлюровцами город, мы стали искать пристанище. Все гостиницы были переполнены, но все-таки, хотя с большим трудом, мы нашли комнату. Я поступаю в гимназию, начинаю опять как будто приходить к нормальному занятию. Зато, приходя домой, видя угнетенное состояние мамы, тети и вообще всех домашних, меня что-то давило. Папа пропал. Ходили слухи, что его убили жиды, и т. д. Так прошло несколько месяцев. В один прекрасный день товарищ папы отыскал нас и рассказал, что папа в Екатеринодаре. Я должна была уже переходить в следующий класс. Как вдруг начались разговоры о скором занятии Одессы. Что же нам оставалось делать, как только сесть на пароход и уехать.

Приехав в Екатеринодар, опять-таки незнакомый город, мы решили жить в станице. И вот, приехав в станицу, так называемую Мышастовку, мы устроились там. Правда, это время нельзя назвать плохим. О Мышастовке у меня осталось светлое воспоминание: чисто, уютно, тепло. Правда, сильных переживаний там не было. Нашелся папа, и мама уехала к нему, а потом и мы. Но дальше у меня воспоминания тяжелые…

Бондаренко К.

Мои воспоминания с 1917 года до поступления в гимназию

Пережитки последних страшных лет еще дают себя чувствовать даже здесь, в мирной обстановке, когда, казалось бы, все жуткое осталось позади, когда нечего бояться и некуда бежать (последнее обстоятельство очень важно). С чего начать? Чем кончить? Право, затрудняюсь. Личные переживания были настолько глубоки, что писать о них, мне кажется… Впрочем, у меня их никто не спрашивает. Итак, первые дни революции захватили нас в одном из южных приморских городов России, где рабочие массы как светлый праздник встретили долгожданную свободу, которую сулили лозунги революции. Во что вылилась эта свобода, говорить не приходится. Всем известно. Но пока… пока в прозрачном весеннем воздухе раздавались горячие речи ораторов, призывающие к труду, объединению, к уничтожению сословных перегородок и другим высоким идеалам совершенного общежития; пока реяли знамена, на которых было начертано… много красивых слов, увы, оставшихся словами… пока люди радостными криками встречали зарю новой жизни, весну какого-то светлого бытия, весну, перешедшую в скором времени в кровавое лето большевистского террора, а потом… мы здесь. И мне тогда было тринадцать лет (как видите, я тогда моложе и лучше, кажется, была), была я в 3-м классе гимназии, жила под крылышком мамочки и ничего не знала, кроме уроков да интересных книг, которыми я тогда зачитывалась. Жили мы небогато, но в полном достатке. Но вихрь налетел, захватил, унес и нас куда-то, перевернул вверх дном всю жизнь… Что могли сделать мы? Мы, пылинки в урагане? В связи с политическими событиями изменилась и наша семейная жизнь… Папино имение было сожжено, ценная библиотека дяди погибла (все остальное, Бог с ним, а вот книги были там такие, которым нет цены), папа вышел в отставку, мама умерла, младший брат и я должны были оставить: он – корпус, я – гимназию; из нашей уютной небольшой квартирки на улице Витте мы должны были переехать на окраину города, где, кроме непривычных условий в материальном отношении, в моральном было очень тяжело. Мы видели во сне враждебные взгляды живших там людей, таких же, как мы, но почему-то считавших, что мы «буржуи», втесавшиеся в их честную демократическую среду… Нам, детям, все это было менее чувствительно, но я видела, как тетя часто отчего-то плакала, а у папы и братьев лица были тревожные, и еще какое-то выражение, неуловимое для меня, часто появлялось на лицах близких, но тогда мне было не до выражений. Новизна обстановки, непривычное безделие, так как все, включая папину небольшую, но ценную библиотеку, было распродано (уже тогда цены на все стали подниматься с невероятной быстротой) – следовательно, читать было нечего, учиться не хватало средств, в хозяйстве помогала только я да младший брат. Никогда не забуду, как зимой мы кололи дрова и весело возили на небольших санках в сарай, стоявший в глубине двора. Все было ново, непривычно, интересно. Эх, золотое детство! Взрослым было, конечно, гораздо тяжелее. Но мимо, мимо… Потом… потом эвакуации, количество которых доходило до комизма. В конце концов очень ярко охарактеризовал какой-то остряк (очевидно, из беженцев) такое… как бы это сказать? Безвыходное беженство, переделав одно из лучших стихотворений нашего русского классика: «Бежать, но куда же? На время не стоит труда, а вечно бежать невозможно…». Не очень остро, но верно, верно по существу. Именно мы становились в тупик, задаваясь вопросом, когда же все это кончится? Я