Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

Так и случилось, с тех пор мы скитаемся и нигде не можем найти себе убежища. Из нашего имения мы уехали жить в Москву, и с этим переездом началась для нас всех уже совсем другая жизнь. В Москве у нас была маленькая квартира и одна только прислуга. Денег у нас было мало, да и достать ничего нельзя было. Питались соленой рыбой да хлебом, который выдавали. Мы попали в Москву в то время, когда шла борьба между кадетами и большевиками. С неделю нельзя было совершенно выходить. На нашей улице шла самая ожесточенная борьба. Окна, которые выходили на улицу, были разбиты, никто не мог поручиться, что снаряд сейчас не взорвет всего нашего дома. Но через неделю все начало успокаиваться. Взяли верх большевики, и с этого дня начинается еще более ужасная жизнь. Вечный страх, что вот-вот придут, ограбят, арестуют, а там, Бог знает, что ждет. И так жили мы около года под вечным страхом. Советская власть заметно укрепилась, и нечего было ждать чего-нибудь хорошего. Хотя я и не была тогда большая, но меня страшно угнетала эта жизнь, не только в материальном отношении, но угнетало главным образом то, что надо было молчать, вечная боязнь сказать что-нибудь лишнее, чтобы потом за это не поплатились бы люди мне близкие и дорогие. И промучившись так этот год или больше (я не помню точно, это время казалось мне вечностью), мы решили уехать на Украину, где жили в это время наши родственники. Там жилось хорошо, потому что Украина была занята немцами, и был порядок. Нам не хотелось уезжать из Москвы, но оставаться дольше было невозможно. Аресты учащались. Большевики стали подозрительные, хватали всех. На прислугу, дворников, да вообще ни на кого нельзя было положиться. Чрезвычайки все были переполнены, и каких пыток не видели там все сидящие! Трудно себе представить. Многие выносили все пытки со стойким мужеством, зная, что они погибают за правое дело. И радовалось сердце, зная, что есть еще у нас такие люди, и думалось, нет, не может погибнуть Россия. Всего написать невозможно, времени бы не хватило, да и слишком тяжело и больно вспоминать это ужасное время.

Итак, мы уехали на Украину. Переехав границу, мы попали совершенно в другую обстановку. Там, в Москве, мы оставили грязные улицы, все заваленные семечками. На улицах гуляющих не было, все спешили или на службу, или чтобы достать себе где-нибудь кусок хлеба. Здесь же всего было в изобилии, все были довольны, но одно, что было ужасно, это то, что власть принадлежала не русским, а немцам. Недолго мы здесь жили.

Начались восстания – появился Петлюра, и мы уехали в область Войска Донского. Как хорошо мне там показалось. Первое, что нам бросилось в глаза, когда мы приехали в Новочеркасск, это был русский флаг, который гордо развевался на каком-то доме, а дальше военные в формах, в погонах, солдаты отдают честь офицерам, и мы чувствовали, что мы попали в уголок России, который еще держится. И как приятно было каждое утро, проходя мимо Освага, смотреть, как на карте расширяется и увеличивается место, занятое Войском Донским. Какие радостные лица были у всех, как все поднялись и верили, что скоро Москва будет в наших руках, а тогда и вся Россия.

На лето мы поехали в Геленджик. Там были вечные выступления зеленых, которые положительно не давали жить. Они брали к себе заложниками тех, кто попадался на их дороге, они грабили все окружающие селения. Но скоро мы уехали оттуда в Ставрополь, где мой отец служил. Жили мы там очень хорошо и спокойно. Мы продолжали учиться, так как последнее время заниматься не приходилось. Но вот кончилось и это последнее наше счастливое время в России. Большевики начали брать верх, и Ставрополь был взят. Мы бежали в Туапсе, где жили одиннадцать человек в одной комнате. Мужчины и женщины вповалку на полу в сырой, холодной, совершенно нетопленой комнате, абсолютно без всякой мебели. Трудно описать этот месяц, настолько он был ужасен. И вот тогда мы услышали, что англичане эвакуируют, и мы отправились в Новороссийск. Ехали мы до Новороссийска, кажется, дней 6–7, хотя расстояние между ними очень маленькое. Нас то не прицепляли ни к одному поезду, то говорили, что у нас вагон сломан, в общем, ставили всякие препятствия к нашему выезду, а зеленые тем временем брали город, и вот-вот мы могли попасть в руки зеленых. Но наконец нас прицепили, и мы поехали. Приехав в Новороссийск, мы записались на английскую эвакуацию и следующим пароходом, который отходил, мы уехали. Куда мы ехали, не знали, что нас ожидает впереди, тоже не знали, и все-таки решились уехать.

Как сейчас помню наш отъезд. Пасмурный день… 5 часов вечера, пароход отчаливает. Мы долго смотрели на русские берега, которые мы видели, может быть, в последний раз в нашей жизни. Но тогда мы твердо верили и надеялись, что мы скоро вернемся в Россию. На следующее утро мы увидели еще раз русские берега. Мы пристали к Ялте. Был чудесный солнечный день, Ялта казалась сказочно-прекрасной, и так хотелось сойти с парохода и остаться, но это уже было невозможно.

А дальше что? Жизнь уже за границей, сперва в Антигоне, а потом в гимназии, в которой нахожусь и до сего момента. Вот мои воспоминания с 1917 года. Конечно, можно было бы гораздо подробнее написать, но нет времени.

Будникова

Мои воспоминания с 1917 г. до поступления в гимназию

Прошло со дня революции несколько месяцев, и мои родители должны были покинуть мою Родину, то есть Москву. В 1917 году мы уехали из Москвы, так как за нами начинали следить большевистские агенты. Конечно, уезжая из Москвы, я не могла себе представить, что я долго-долго не вернусь в мой любимый город. Ведь Москва – это колыбель моего детства. Уезжая оттуда, я была, можно сказать, еще ребенком и многого не понимала, что происходило тогда в России. И вот мы уехали к себе в имение в Новомосковске. Там я провела часть лета и осень. Особенных переживаний не было. Папа получил место в Киеве, и мы переехали туда. Жили мы в салон-вагоне, хотя было и странно после квартиры жить в качающемся вагоне, но было уже по тогдашнему времени это хорошо и даже шикарно. Ковры, телефон, белая мебель и т. д.

Поступила я в гимназию, только что стала догонять и заполнять