Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

была сестрой милосердия. Долго. Очень долго. И благодарю судьбу за то, что она мне послала этот небольшой, но тяжелый, ох, какой тяжелый, красный крест. Я научилась понимать чужие страдания, научилась осторожно обращаться с людьми, научилась ценить нашего русского долготерпеливого солдатика, который так кротко пил горькую чашу страдания до конца, и какого конца! Как умеют умирать русские люди! Это не фразы, не красивые слова (мне не до фраз сейчас, да и кому они нужны?), а действительные убеждения, что так умеют умирать только русские люди. Тяжелые ночные дежурства, страшная ответственность за этих взрослых, но беспомощных людей, мне, шестнадцатилетней девочке, в конце концов оказались не под силу, и я попала в санаторию… для нервных больных, впрочем, я опять о себе (что значит эгоизм все-таки).

Потом, совершенно случайно, я узнала о гимназии и с радостью ухватилась за надежду кончить образование и наконец отдохнуть. Вы улыбаетесь? Да, отдохнуть, потому что, сидя здесь, на школьной скамье, я считаю, что все-таки жизнь прожита, так как все, что, быть может, придется переживать, мне кажется, будет ничтожным по сравнению с пережитым… Впрочем, может быть, я ошибаюсь. Я знаю, что не дала ни ярких картин страшного, но интересного времени, ни определенных фактов его, но для меня эти страницы дышат, живут, если хотите, жгут своей неприкрытой правдой… Я помню, где-то у Гаршина есть такая фраза: «Сухая статистика, цифровой итог убитых и раненых для меня не представляет только число, только итог, а передо мной вырисовывается картина поля сражения и горы, груды кровавых тел. Когда я читаю в газетных известиях, убитых – столько-то, раненых – столько-то, итого – столько-то, то это «итого» мне кажется бесконечной дорогой сложенных одно за другим тел»… Вот то же самое и для меня эти грязные страницы, исписанные беспорядочным почерком, в которых «все разбавлено водичкой избитых фраз и выражений». Ну, кончаю. Здесь хорошо. Не буду заглядывать в будущее. Пока хорошо. Боюсь, чтобы это «пока» не было февральским «пока» для меня лично. Не раз я задавалась в страшные дни пережитков гамлетовским вопросом, но теперь он, кажется, для меня постепенно разрешается. Как, это другое дело.

Русская реальная гимназия в г. Праге, Чехословакия (18 марта 1924 г.)[139]

1 класс

Мальчик. 11 лет

Мои воспоминания

Я помню, когда папа был на войне, он был контужен, но очень мало. Мне было страшно, когда мама прочитала, что папа контужен. После войны, а какой, я не знаю, наш город был завоеван красноармейцами, то мы остались в Мариуполе, и папа, как военный, он уехал в Ялту. Красноармейцы не были такие злые, как большевики, они только убили телефонистку, которая хотела сообщить генералу Шкурову, где были красноармейцы.

У нас был обыск, но они ничего не нашли. Красноармейцы у нас были две недели; когда подходил конец второй недели, на красноармейцев напал отряд Шкурова и завоевал наш город. Когда какой-нибудь солдат Шкурова поймал красноармейца, то он срывал с него красный башлык, перекрестил, отбирал оружие и отпускал. В нашем городе была славность[140]. Потом приехал папа, и он нас отвез в Крым. В Крыму мы имели лавочку и продавали фрукты. Через несколько времени, когда мы услышали, что к Крыму подступают большевики, мы продали лавочку и первым делом уехали, а папа остался на войне. Мы поехали в Средиземское[141] море на остров Лемнос; там мы жили в палатках; через несколько времени за нами приехал папа, и мы поехали в Константинополь. Там мы были в Русском Красн<ом> Крест<е>, там мы осматривали разные здания.

Потом мы поехали в Чехию; потом мы поехали в Прагу; в Праге мы жили сначала в казармах, потом папа нашел комнату. Спустя год, <в> 1922 году, у меня умерла мать. Через несколько лет папа выписал из России дедушку, и через год дедушка умер. Так мы с папой, со мной и с братом остались одни.

Девочка. 12 лет

Мои воспоминания с 1917 года

Не помню, в каком году это было, я была тогда очень маленькая. Мы жили в городе Ростове, где папа служил профессором. Но вскоре папу перевели в Сибирь, в город Томск. Папа собрался, и когда один раз я проснулась, то уже папы не было.

После этого город Ростов много раз переходил из рук в руки. То его брали большевики, то казаки, то белые, добровольцы и черкесы. Наконец взяли немцы, и все думали, что будет лучше жить, или еще почему, я не знаю. Только, когда вошли немцы в город, все бросали цветы и смотрели в окна, и у всех на лицах была радость. Но немцы недолго пробыли у нас. И опять город переходил из рук в руки. Я помню, как мы в Пасху сидели в подвале, и бабушка приносила туда пасхи и куличи. Помню, как на заборе городского сада была кровь и около стены – большая воронка. Это от пушки ядро попало и разорвало его на части. Подробно писать я не стану. Но скоро мама сказала, что мы поедем к папе в Томск. Мама с бабушкой хлопотали по целым дням и собирались. Наконец мы собрались; в один теплый день уехали. Вещей с нами было очень мало и самые необходимые, так как говорили, что большевики отберут. Мы сели на поезд и поехали. Долго мы ехали на поезде; мимо нас мелькали села, деревни. Потом мы ехали на пароходе от Казани до Перми, и мама как-то стала волноваться, но я не понимала отчего.

2 класс

Мальчик

Мои воспоминания с 1917 года

Я помню, как мы выезжали из России. Мы были в гавани Севастополя. Пароход, на котором мы выезжали, назывался «Жан». Он был итальянский. Нас высылали большевики. И на «Жане» стоял красноармеец-часовой. Наконец наш пароход снялся. Это был торговый пароход. Было пасмурное утро. Пароход наш шел довольно быстро. Свистела сирена и казалось, что не пароход идет, а берега. На следующее утро не видно было берега. В воде ныряли дельфины. Вскоре после кофия я вышел на палубу. Капитан стоял с ружьем и стрелял в дельфинов, но все промахивался, и наконец попал. Вода окрасилась кровью дельфина, и его понесло течением.

Наконец на третий день показался берег; к вечеру мы пристали. То место называлось «Кавака». Мы 5 дней держали карантин. А потом приехали в Константинополь, оттуда переправились на берег. На берегу были люди всех наций. Турки,