Наследники Шамаша. Тени и пыль - Alexandra Catherine

в далёкие края мыслей: воспоминаний, мечтаний, надежд. Амиль, заложив руки за спину, неподвижно стоял, глядя в окно долгим остановившимся взглядом, уносясь в страну своих грустных сновидений.

Но Атанаис своим голосом могла внушить не только печаль или грузное торжество — когда она создавала лёгкие весёлые или романтичные мотивы, публика наполнялась то весельем, то ликованием, то грустью. Лёгкой, светлой, умильной. Она могла растрогать любого скептика, нелюдима и грубияна.

Уже несколько дней старшая дочь герцога отдавала предпочтение грустным песням, полным светлой надежды, тоски или тревожных ожиданий. Лишь один Александр не печалился и не погружался в глубины своей души. Он не сводил томно сиявших глаз с красавицы. Пока остальные были заняты своими мыслями, Сагдиард улыбался, скрыв улыбку длинными пальцами. И Ишмерай смекнула, что сестре угрожает опасность: быть соблазнённой. И быть соблазнённой таким недостойным человеком.

Слишком он был хорош, когда строил из себя само равнодушие и холодную невозмутимость. Атанаис же, чистая, печальная, прекрасная Атанаис в простом теплом светлом платье и с красиво убранными волосами, унеслась в свою грусть и видела лишь свою душу. И не увидела она, как опасно просиял Александр, когда кто-то из его товарищей предложил устроить танцы.

Предложение было принято, но с условием, что продлится это недолго.

Первый танец принадлежал Ишмерай и молодому Умрату, который любил повеселиться и из которого агенты герцога Атийского ещё не успели выбить умение мило дурачиться. Атанаис играла весёлую мелодию, пара танцевала, а агенты оживлённо хлопали в такт.

— Видел бы Его Светлость, что его дочери сделали с его людьми, — ворчал Марцелл, не улыбаясь с большим трудом.

Но на следующий танец Атанаис пригласил сам Александр и, когда Ишмерай уселась за клавесин, намекнул, что не желает развесёлых трелей.

— Не соблаговолит ли сударыня сыграть что-нибудь чувственное?.. — тихо пробормотал тот, глядя на исполнительницу несколько угрожающе.

— Непременно, сударь, — изобразив улыбку, в тон ему отозвалась озорная Ишмерай.

Он хмыкнул одним уголком губ и повернулся к своей прохладно вежливой даме.

И Ишмерай заиграла скучнейшую старомодную павану, которую заводили, когда на балу в гостях присутствовал глава государства, а хозяин открывал бал. Его Величество Арнил вычеркнул этот танец из дворцового репертуара ещё много лет назад.

Девушка внимательно наблюдала за парой и веселилась от души. Александру, вынужденному разыгрывать саму галантность и вежливость, оставалось терпеть все эти скучнейшие медленные и чинные шажки. Атанаис же была как всегда невозмутима, но как только она глянула в сторону младшей сестры, губы её дрогнули, приподнялись одним уголком, а глаза задорно сверкнули, что развеселило Ишмерай ещё больше. И девушка начала выводить ноты с нарочитым пафосом, старанием и затянутостью.

Но и тут Александр, порозовевший от ярости, перехватил ситуацию в свои ловкие сильные руки. Он начал одаривать Атанаис пламенными взорами, окутывая своей неотразимой тьмой. Он делал это так умело, что в глубине души девушка была вынуждена признать его привлекательность. Она мысленно отмечала яркость лазури его глаз, красоту губ и очарование слегка отросших золотых кудрей, делавших этого дьявола похожим на ангела. И дьявол этот умел из порочного лица своего смастерить такую невинность, что забыться было несложно.

Наконец, Ишмерай, затянувшая павану донельзя и уже сама уставшая от неё, заиграла быстрый весёлый танец без всякой романтики, вновь затемнив лицо Александра и приободрив сестру. К бодрой музыке дочь герцога добавила развесёлые куплеты весьма крепкого содержания, и атийцы начали смеяться. Кто-то даже подпевал.

Александру пришлось принять своё поражение лишь тогда, когда Марцелл призвал заканчивать «балаган». Лицо его вспыхнуло гневом, зубы раздражённо стиснулись, но он умело сдержался, изобразил вежливость, нежно поцеловал ручку Атанаис, пронзил её темным взглядом и ещё долго смотрел ей вслед.

На следующее утро начался февраль. Последний месяц зимы вступил в свои владения сильным снегом с дождём, лихим ветром и промозглым холодом, заперев обеих барышень в крепости. Ишмерай утопала в углу гостиной в огромном кресле, спинка которого закрывала её от посторонних глаз, и читала какой-то исторический очерк. В другом конце гостиной, у большого окна за столом сидела Атанаис и писала длинные живые тексты в своём толстом, исписанным убористым почерком, дневнике.

В комнату неторопливо вошёл Александр Сагдиард. Он, не замечая Ишмерай, притаившейся в большом кресле, уселся на стул, который стоял к Атанаис ближе всех, и начал молча её разглядывать.

Девушка сидела спиной к комнате, лицом к свету, но Александр выбрал удачный угол, под которым ему были хорошо видны нежная округлая щека барышни, стройная шейка, украшенная завитыми волнами высоко убранных волос, трепещущие длинные ресницы, пронизанные холодным светом зимнего дня и маленькая серебряная серьга с жемчугом.

— Кому вы пишите, сударыня? — тихо, нежно спросил Александр.

— Себе, — не оборачиваясь, просто ответила она, обратив глаза к рыдающему окну.

— Разве себе пишут так длинно?

— Я привыкла ничего не скрывать от себя. К тому же, — она посмотрела на мужчину и вежливо ему улыбнулась, слегка приподняв бровь, — порой в голове такая путаница, а размышления о себе на бумаге помогают в этой путанице разобраться и привести мысли в порядок.

— Достаточно ли бумаги? — не унимался Александр, сбивая девушку с мысли. — Можно поговорить с тем, кто тоже умеет слушать и при этом давать советы.

— Зачем приставать к кому-то со своими глупыми размышлениями и раздутыми тревогами?

— Если вам угодно, вашим слушателем и советчиком могу стать я, — улыбнулся Александр.

— Не стоит, господин Сагдиард, — удачно смастерив некоторое смущение, вежливо ответила Атанаис, глядя ему прямо в глаза. — Вы слишком добры ко мне.

— Не могу иначе, — с чувством выдохнул Александр.

Он вдруг пересел за тот же стол, за которым сидела она, чтобы полностью видеть её сияющее лицо и свет огромных чистых глаз. При этом манёвре бровь девушки несдержанно дёрнулась, но она выдавила улыбку и не сказала ни слова против.

— Должно быть, вам опостылела эта тюрьма, — снова затянул своё Александр, глядя на Атанаис слишком откровенно и пристально.

— Я бы не осмелилась назвать тюрьмой это чудное место, — просто ответила девушка, открыв чистую страницу дневника. — Но я тревожусь за родных и ломаю голову, что же заставило батюшку отвезти нас сюда.

— Если бы я только мог отвезти вас обратно! — выдохнул