Легализация - Валерий Петрович Большаков

Эпилог

Среда, 12 сентября. Полдень

Ленинград, 10-я линия Васильевского острова

Лета не хватило, чтобы «откапиталить» старое, порядком запущенное здание матмеха ЛГУ – чуть ли не половину фасада заслоняли сборные трубчатые леса, шаткие на вид. Лепнину восстановили почти полностью, седым металлом блестел новый купол обсерватории.

Фронта работ еще хватало, ждал своей участи щелястый паркет и сколотая плитка на полах, древняя сантехника и устаревшие ЭВМ в вычислительном центре, что делил подвал с гардеробом.

Но было главное, что окрыляло и настраивало на возвышенное – факультет не вывезут в Петродворец, не дадут зачахнуть былой славе матмеха!

«Ура, товарищи!» – заерзал я на жесткой деревянной скамье.

По студенческой привычке, я устраивался на задних рядах – «высоко сижу, далеко гляжу». Ряды парт спускались вниз полукругом, а у громадной темно-коричневой доски на блоках суетился профессор, смахивавший на Эйнштейна – тоже седой, тоже лохматый, но без усов.

Деликатно прозвенел звонок, и препод не стал мучать голодное студенчество.

– Все свободны!

По рядам катились волны суматошных сборов, одинокие голоса живо сливались в общий гвалт. Перемена! И обед…

Я с достоинством спустился и покинул аудиторию. «Вольный слушатель», не кто-нибудь… Сам декан утвердил мой «индивидуальный учебный план», и на сегодня он выполнен.

Спрашивается: куды бечь? Насиделся вдоволь, пора и ножками…

Под вогнутыми сводами вдоль длинного узкого коридора гудел частый топот – студентов сдувало, как пыль сквозняком. Я вежливо пропустил к лестнице запоздавших очкариков, и вальяжно сошел сам.

«Бедные студиозусы, – рассуждения в голове сцеплялись, как вагончики неторопливого поезда. – Завидуют „свободной посещаемости занятий“, но не ведают, что во многой мудрости – многие печали…»

Лестница в очередной раз извернулась, подставив мне под ноги последний свой пролет. Я на автомате окинул взглядом открывшуюся картину: площадка факультетского вестибюля, неширокий и тёмный сводчатый спуск к гардеробу, и ярко-красным пятном у высокого окна-арки – знакомый тренч[19]. Да и девушка в том тренче, кстати, тоже знакома…

– Яся? – я удивился и обрадовался. – Привет! А ты что здесь делаешь?

– Учусь, Дюша! – резво обернулась Ясмина, лучась. – Сначала на ПМ/ПУ[20] поступила, а потом сюда перевелась! Ты рад?

Завидев вопрос в серых глазах напротив, я честно ответил:

– Конечно, рад! Такое чувство, словно перешел в 11-й класс! А… Ты кого-то ждёшь?

– Дождалась! – расплылась в улыбке студенточка. – Тебя! Надо же познакомиться с красой и гордостью курса… Хи-хи! Между прочим, у меня тоже свободная посещаемость. Да-а! А чтоб эту вольность оправдать, буду рубиться в шахматы за честь родного универа… Пошли?

– Пошли!

– А куда?

Мы покинули матмех, и Яся тут же взяла меня под руку.

– К пышкам! – бросил я клич. – Они ждут нас, горяченькие и пухленькие! И не одни, а с кофием!

– … Да со сгущеночкой! – весьма эротично простонала девушка.

Я посмотрел на нее внимательней. А ведь Ясмина – очень даже ничегё, как выражались Аркадий и Борис…

Парадокс, но мне никогда не удавалось увидеть Ясю по-настоящему. Она всегда была спокойной, молчаливой тенью рыжей и зеленоглазой Томы, отвлекавшей на себя всё внимание. А ведь Яся – очень секси…

Да она и раньше была такой! Прекрасно помню тот чудный вечер, когда шил на нее платье, солнце-клёш. И как халат оголил Ясины ножки – стройные, длинные, бесконечные! А тонюсенькая талия? А высокая грудь?

«Четвертый размер, как минимум, – определил я на глазок. – Куда той Томе…»

Личико у Яси – да, неброское, простенькое и свеженькое. Высокие скулы, необычный разрез глаз… А коротко стриженые темные волосы открывают шею и придают всему облику Ясмины щемящую милоту…

Дворцовый мост был пустынен, и всё же мне захотелось понизить голос.

– Ясь, а почему ты перевелась из «приматов»?

Девушка помолчала, не сбиваясь с шага, а затем сказала с некоей потаённой задумчивостью:

– Я… Я была в тебя влюблена с седьмого класса… Хотя… Почему – была? Ничего никуда не делось…

Она замерла, повернувшись к реке и приподняв левое плечо, на котором болталась сумочка.

– И ты молчала… – вздохнул я, чувствуя, как смущение в душе смыкается с растерянностью и заводит новую вину.

А Ясины губы дрогнули в грустной улыбке.

– Синдром некрасивой подружки, Дюш. Ты был хорошим другом – надежным, добрым, верным… Но я-то хотела большего! А ты смотрел только на Тому… – Она резко повернулась, кладя ладонь мне на грудь жестом сердечного утешения. – Ты только не огорчайся! А то знаю я тебя… Всё же было понятно, Дюш! Я даже помогала вам в том сентябре… Помнишь? И тебе, и Томке… Зачем, спрашивается? Стояла бы в сторонке, дожидалась бы, пока между вами все ниточки не оборвутся…

– Ты бы так не смогла, Яся, – мягко улыбнулся я. – Ты же не просто умненькая девочка с математическим складом ума, ты хороший человечек – надежный, добрый, верный… Ну, как я!

Мы расхохотались, и порыв ветра с Невы разнес наш смех над рекой.

– А с Томой мы расстались, – вытолкнул я. Голос мой звучал спокойно, не спадая в грусть. – Честное слово, я не жалею. То ли влюбленность моя прошла, то ли я её и вовсе выдумал… Но вот почему ушла Тома, понять так и не смог! Дядя Вадим во всём винит маму Любу, я обвиняю себя, а…

– Дюш, – перебила меня Яся, – ты ни в чем не виноват! Понимаешь… – она закусила губу, и продолжила немного суховатым тоном: – Томка уехала на следующий день после выпускного. На «Красной стреле». А вечером она была у меня… Мы посидели, поревели… И Тома всё рассказала! Как Арлен Михайлович… Помнишь такого? Он еще руку сломал! Извозился весь… Фу-у! – девушка брезгливо сморщила носик.

– Помню! – выдохнул я.

Яся могла не рассказывать дальше – меня уже переполнила ледяная, кристальная ясность.

Акчуриной, по видимости, и самой неприятно было озвучивать чужую смрадную тайну, но она медленно договорила:

– Арлен давил на Томку, требовал, чтобы она следила за тобой, и всё-всё сообщала ему! А Рыжая… Ну, она же трусиха, да и слабенькая… Я бы этого Арлена… – Ясины глаза сощурились. – Такую бы игру с ним затеяла! Так бы его подставила! А Томка… – она поморщилась. – А! Запирается в комнате и ревёт… Сама призналась. Так хуже того! Мамочка её, как узнала причину слёз, сама стала на доченьку давить! Что тебе стоит, дескать? Встречаешься с мальчиком? Вот, и расскажи, что он там говорит, о чем думает… Представляешь?!

– Пред-ставляю, – еле выговорил я. Мои губы кривились и дергались. – Арлен… Он уже подговаривал Марину!

– Пухначёву?! – ахнула Яся.

– Её, – я сумрачно кивнул. – Маринка сама призналась, мы