Легализация - Валерий Петрович Большаков

Поставив виновницу торжества на пол в прихожей, я вручил ей букет.

– Это тебе! Извини, что без подарка… – тут мне удалось слукавить, лишь бы услыхать важные слова. И мои чаяния оправдались.

– Ты – мой самый лучший, самый дорогой подарок! – с чувством сказала Тома, и спрятала лицо в полураспустившихся цветах. – М-м-м… Как пахнут… Сейчас я их в вазочку поставлю!

Она убежала в комнату, а я, смутно улыбаясь, разулся и подцепил пальцами ног мягкие войлочные шлепанцы.

Мне было хорошо в этой скромной двушке. И не потому, что квартира была куплена мною. Просто на душе комфортно, спокойно и легко… Хотя в предпоследнем определении я малость схитрил перед собой. Не спокойствие я ощущал, а приятное волнение, и Томины образы вились передо мной, как стая фей, трепеща розовыми крылышками…

Девушка вошла бесшумно. Приблизилась, обняла, потянулась для поцелуя… Невысказанное желание было исполнено.

Желание…

Не размыкая целующих губ и опущенных век, Тома взяла мою руку и положила себе на грудь. Я ласково вдавил ладонь и сжал пальцы, чувствуя под тонкой тканью приятную округлость – глубокую опрокинутую чашу, только живую и упругую…

И тут, скручивая нервы, выпустил трель дверной звонок!

Девичьи глаза, полные нежной истомы, широко раскрылись, и Тома отстранилась недовольно.

– Кого это… – вытолкнула она, не договаривая.

Я расплёл свои и Томины пальцы. Нескольких шагов до двери не хватило для того, чтобы развеять всю сладость предвкушений и нетерпеливого ожидания, но, по крайней мере, изобразить спокойствие я сумел.

Щелкнул замок, дверь отворилась – и порог переступила Софи.

Явление мадам Ганшиной было настолько неожиданным, что я растерялся и отступил, запоздало замечая, что девушка похорошела, что легкое платье ей идёт, а в глазах прыгают всё те же озорные бесенята.

– Поздравляю, Андрей! – Софья прицельно чмокнула меня в губы. – С днем рождения! – углядев пылкий румянец на Томиных щеках, она рассмеялась: – Что, помешала тётя Соня? А? Признавайтесь!

Тома шмыгнула за мою спину, тискаясь – «спряталась», – а я чистосердечно ляпнул:

– Помешала! – чувствуя, как Тома жмется еще тесней, лучезарно улыбнулся. – Но так даже лучше будет. Да, Томочка?

Рдеющая Томочка выглянула из-за меня и мелко закивала.

– Дай, я тебя поцелую, милая моя подруженька! – проворковала Софи, отнимая у меня Тому. – С днем рождения тебя, красотулька!

– Ты так… изменилась, – забормотала «красотулька». – Как будто светишься!

– Да-а! – пропела Ганшина, и крутнулась на месте, словно доказывая, что она всё ещё девчонка, и ничто девчоночье ей не чуждо. – Ой, а подарки? – плеснула она руками. – Совсем памяти нет…

Порывшись в сумке, она торжественно протянула Томе серебряную заколку, украшенную окатанной бирюзой.

– Носи, Томуся! Это из Индии, всё натуральное!

– Софи! – охнула именинница. – Спасибо тебе, но… Она же дорогая, наверное?

– Да уж не дороже твоей роскошной гривы! – хихикнула гостья. – Это от нас с Ильёй… Бери-бери! А это – тебе, Андрюша!

И меня одарили запонками – золотыми, с ониксом.

– Спасибо, Софи… Ну, раз так, то у меня для вас, для обеих, тоже есть подарки.

– Так у меня же не день рождения! – улыбнулась Софья.

– А это неважно!

Я достал из кармана два браслета – понизи фигурных бусин из черного коралла.

– Украшайтесь – и красуйтесь! Это я еще с Кубы привез.

– О-о… – восхитилась Софи, надевая на руку. – Аккабар[18]!

– Ой, какой гладенький! – запищала Томуся. – Тяжеленький… Спасибо-спасибо-спасибо!

– Целовать будем? – деловито спросила мадам Ганшина.

– Обязательно, – решительно кивнула фройляйн Гессау-Эберлейн. – И пойдем есть торт. На закуску!

Каждый из нас с детства хранит некий эталон любимых яств. Папа, к примеру, признаёт исключительно мамин борщ и блины, иные версии для него – жалкие пародии на кулинарные шедевры возлюбленной «Ирочки».

А я вспоминаю свое горчайшее разочарование, испытанное на сорокалетие – супруга старалась, приготовила мой любимый торт «Наполеон»… Не тот! Не мамин!

Но вот сегодня, сидя за столом, накрытом Томой, я наслаждался тем, что непререкаемый авторитет моей мамы поколеблен.

«Наполеон» был идеален! И коржи, и крем, и обсыпка – всё сочеталось настолько гармонично, что вкусовые пупырышки блаженствовали в экстазе.

– Хорошо сидим! – зажмурился я.

Часа два мы болтали обо всем, исключительно позитивном. Тома похвасталась, что бабушка перевела ей двести рублей «на праздник», и теперь она богата, как Пеппи Длинныйчулок. Я, надуваясь то ли от важности, то ли от сытости, сообщил, что меня автоматически зачислили на матмех универа. А Софи держалась-держалась, и не утерпела – похвалилась, что беременна…

Томуся захлопала в ладоши, а я спросил негромко:

– Ты счастлива?

Ганшина задумалась, склоняя голову и светло улыбаясь.

– Да! – выдохнула она. – И я точно знаю, кто виновник моих радостей…

– И я, – тихонько молвила Тома.

– А что вы на меня так смотрите? – мне удалось сыграть обеспокоенность.

Девушки засмеялись, а Софья глянула на часики.

– Ой, мне пора! – воскликнула она, и мурлыкнула, смешливо щурясь: – Проводишь до метро?

– Ну, а как же! – изобразил я готовность.

Собирались мы долго и бестолково, как всегда бывает, если люди не спешат расставаться

– Пока, подруженька! – гостья обнялась с хозяйкой.

– Ты почаще заходи, – надулась хозяйка, – а то являешься раз в месяц.

– Ла-адно! Андрей, я подожду тебя у лифта…

Улыбнувшись, врачиня исчезла за дверью, и Тома приникла ко мне. Я поцеловал ее в краешек губ.

– Всё у нас будет, – сказал интимно и негромко, – обещаю тебе.

– Я верю… – прошелестел ответ. – Пока, Дюш!

– Пока!

Мы с Софи вошли в кабину лифта, и дружно махали Томе, а Тома махала нам, стоя на пороге. Дверцы сомкнулись, лифт ухнул вниз, и моя спутница сказала:

– Ты береги ее, Андрюш.

– Строго обязательно, – серьезно ответил я.

Мы покинули парадное и зашагали под ручку. Софья рассказывала о работе, об учёбе, о том, что терапия куда милосердней и ёмче хирургии… Вспоминала поездку в Дели, на конгресс или симпозиум, куда пригласили «её Илюшу»… И какими слезами плакала свекровь, узнав, что у нее родится внук. Или внучка…

Я глубокомысленно кивал, а перед глазами будто кто калейдоскоп вертел – туманные, смутные картины грядущих лет пересыпались, едва успевая возникнуть, увлечь чарующим виденьем.

Истощилось мое «послезнание», и пусть! Ныне «туман будущего» сгущается и передо мной, равняя со всеми, ближними и дальними. А я больше и слова не скажу!

Квинт Лициний Спектатор вернулся в Расеннский университет, в свою лабораторию социального прогресса. Вот пусть и дальше читает лекции по экспериментальной истории, да руководит полевой студенческой практикой, а нам и без него дел хватает.

Как в той песенке пелось?

«От чистого истока в прекрасное далёко я начинаю путь…»

Продолжаю, товарищи! Продолжаем!