Легализация - Валерий Петрович Большаков

Тому окружили девчонки, они шушукались, пересмеивались, хихикали вразнобой, и тоскливое напряжение в зеленых глазах таяло. Десятью минутами позже одноклассницы вернули мне Тому почти такой, какой она была прошлым летом – очаровательным ребенком с грудью второго размера.

– Всё, – вздохнула девушка, – мне пора. Я еле отпросилась у родителей! Ненадолго совсем. Папа приехал, чтобы книги свои забрать, ну и я с ним…

– Проводить тебя?

Зеленоглазка замотала головой.

– Нет… Не надо. Меня дядя Вадим довезет, вон его машина…

Тома двинулась к черной «Волге» – медленно, будто осаживая себя. Ну и я зашагал следом за девушкой – не то провожая, не то просто ступая рядом.

– Прощай, Дюша… – слова опали, как мертвые осенние листья.

Девушка скользнула на заднее сиденье, и отвернулась.

– Пока, – вытолкнул я.

Сумрачный дядя Вадим повел рукою в досадливом жесте, но оборвал движение, морщась и кривя губы. «Волга» зафырчала и тронулась.

Я нахохлился. Празднование гремело и бурлило от площади Декабристов до Летнего сада, но меня оно оставляло в тени веселья.

Легко ли забыть Томины поцелуи в парадном? А все те милые пустяки, совершенно невинные, но они памятны мне – и пускают сердце вскачь?

«Ну, и пусть! – подумал я с вызовом. – „О вы, хранящие любовь неведомые силы!“ Где ж вы раньше были? Куда смотрели?»

Я мрачно огляделся и моим вниманием завладела «Чайка», сверкающая никелем и чёрным лаком.

Покидая Биржевый проезд, лимузин вывернул к набережной и замер, притёршись к поребрику. Плотные, но невысокие мальчуганы-телохраны выпрыгнули первыми, занимая круговую оборону, а затем показался Романов.

Кивнув мне как старому знакомому, Григорий Васильевич прошелся по-хозяйски, зорко оглядывая речной простор и мелко кивая, будто яхты пересчитывал. Вслушался в певучий голос Эдиты – и молча пожал мою руку. Заценил.

«Чайка» прошелестела мимо – чёрный блеск с серебром…

…Легких Наташиных шагов я не расслышал, но голос её будто сам в уши влился:

– Проводишь меня?

Я мигом обернулся. Кузя поймала мой взгляд – и, прикрыв ладонями рот, тихонечко засмеялась.

– Не домой… – выдавила она, прыская. – На вокзал!

Все мои разнузданные мысли тут же сорвались, замещаясь смущением – и грустью.

– Ты уезжаешь? – огорчился я, тут же натужно шутя: – Взрыдну ведь!

Наташа улыбнулась вскользь, и молча прижалась. Я гладил девичью спину, не доводя ладони даже до талии, перебирал пальцами отросшие пряди, а думы в голове моей теснились унылые.

– Всё исполнится, Дюш, – прошептала Кузя, чмокая меня в щёку. – Всё сбудется… Веришь?

– Верю, – ответил я.

«А вдруг, и правда?..»

Там же, позже

Долгий день никак не хотел заканчиваться, а ночь не наступала. Уже и солнце село, и закат размалевал небеса в золотые и красные тона, словно вывешивая в вышине советскую наглядную агитацию, но темнота всё не могла побороть свет.

А мы всё зажигали и зажигали – в прямом и переносном смысле. Полыхал огонь с Ростральных колонн; на стенах и бастионах Петропавловской крепости били газовые факелы, закручиваясь горючими вихрями.

Фонтаны вдоль реки пенились и брызгались, подсвеченные прожекторами, а над Невой загорались разноцветные огненные арки – это курсанты артиллерийских училищ по сигналу жали на спуск ракетниц.

И вот загремели орудия…

Праздничный фейерверк озарил всё вокруг серебристыми, серо-перламутровыми, бирюзовыми, золотисто-алыми всполохами. Они дрожали рассыпчатым пламенем в воздухе, отражались в спокойной воде, и вчерашняя школота откликалась многоголосым восторженным криком на каждый залп.

А речные суда вели себя чинно, словно деды на утреннике – «Волго-Балт», «Волго-Нефть», «Сормовский» слали, как поздравления, сдержанные гудки, важно минуя разведенные, дыбом вставшие мосты.

Шёл второй час ночи…

Вторник, 26 июня. Вечер

Ленинград, площадь Восстания

Уж как я добрёл до дому, история умалчивает. Отупевший, одуревший, запнулся об порог, ввалился в квартиру… Мама в наброшенном халате выбежала встречать, в темноте комнаты маячил заспанный отец…

Кому-то из них я вручил свой аттестат, но один лишь мамин голос, облегчённый и довольный, шептал с властной настойчивостью Вольфа Мессинга:

– Спать, сынуля! Спать, спать, спать…

Я канул в сон, как в омут с головой. И бысть тьма…

…Разбудила меня тишина. Солнце, что засвечивало в окно, стояло высоко, а во всех комнатах, и даже на улице таилось полнейшее беззвучие.

Повалявшись, как следует, покрутившись в постели, я встал и босиком прошлепал к удобствам. Голова побаливала, но душ унял хворание и реально взбодрил.

А уж позавтракать было чем. Из холодильника я вытащил латку – в ней дубела утка с черносливом, а ярый сок застыл, чуть подрагивая, как желе. И пирог мама испекла, так что жизнь удалась.

Стыдно признаться, но я весь день вообще ничем не занимался. Тупо отдыхал. Глядел в телевизор, не разбирая передач. Пробовал читать. Часика через три еще раз вкусил, и начал потихоньку собираться. Меня ждала Наташа.

Время в запасе было, но, как говорится, лучше обождать, чем опоздать. В самом начале седьмого мы с Кузей поднялись на эскалаторе из недр метро и вышли к Московскому вокзалу, круглые сутки не знающему покоя.

Девушка купила билет на фирменный поезд «Полярный». Время отправления – без одной минуты семь вечера. Для чего такая точность, не знаю. Наверное, железнодорожники, в отличие от военных, терпеть не могут, когда часы показывают ровно девятнадцать нуль-нуль…

Наташка держала в руках легкую курточку, а в чемодане прятались наряды потеплей. Ручную кладь, само собой, нёс я, а у Кузи с плеча свисала лишь модная сумка из мягкой кожи.

Глянув на меня, девушка чуть улыбнулась.

– Что ты так смотришь, Соколов?

– Любуюсь, Кузенкова, – признался я. – Ты сегодня… как-то по-особенному красива. И джинсики впору, и блузочка… Даже чемодан тебе идёт!

Наташа рассмеялась, приткнулась ко мне – и затихла. Я осторожно опустил багаж. Руки знали, чем им заняться, и бережно притиснули Кузю.

– Не понимала раньше, как это – быть в растрёпанных чувствах, – негромко проговорила девушка. – А сейчас поняла… Если бы ты только знал, как же мне не хочется уезжать! Но я еду. Не потому, что должна, а просто… Здесь мне больше нечего делать, Дюш. Школа позади, а с тобой… – она тихонечко вздохнула. – Тут я третья лишняя! Молодец, кстати, даже не споришь…

– Да я просто не знаю, что сказать, – парировал я, неловко усмехаясь.

– А ничего не надо говорить! Нас тянет друг к другу, и сильно, да?

– Тянет, – согласился я. – Прямо…

Наташа ласково приложила палец к моим губам, а затем поцеловала их, нежно и долго.

– Я тоже… хочу, – сказала она. – Но это именно желание, а не любовь. А вот твоя