Легализация - Валерий Петрович Большаков

Истребители не могут летать на столь малой скорости, они будут вынуждены маневрировать для разворота и сближения, расходуя горючее!

Тяжкий рёв проник в кабину – проворные русские истребители буквально облепили неуклюжий «Боинг» – и сверху, и снизу…

Взяли в «коробочку» со всех сторон!

«Су-15ТМ» с красными звездами на плоскостях, летевший впереди и чуть выше, покачался с крыла на крыло, помигал бортовыми огнями – и подался влево, указывая правильный курс.

– Вы перехвачены! – по радио рвался жесткий голос, четко отдававший команды на корейском. – Следуйте за мной! Снижайтесь для посадки на аэродроме Южно-Сахалинска!

Едва не застонав вслух, Чон резко сказал в петличку микрофона:

– Повторите ваши инструкции!

Русский лётчик повторил, хоть и с оттенком нетерпения.

Полковник видел краем глаза, как сжал кулаки второй пилот, и каким ожиданием блестят глаза бортинженера, влажно и моляще.

Если он ослушается… Зреет бунт.

– Понял, – выдохнул Чон потерянно. – Выполняю…

Громада «Боинга-747» медленно, со снижением, вошла в разворот. Эскорт из перехватчиков расступился немного, хотя от этого ракеты «воздух-воздух» на подвесках не выглядели менее грозными.

Удивительно, но именно сейчас, под конец всей авантюры, Чон Бён Ин ощутил долгожданный релакс. Напряг отпустил его, а душа, хоть и пристыженная явным провалом, утешалась облегчением.

Да и разве он не выполнил задание? Самолёт поднял на дыбы всю советскую ПВО, переполошил их ВВС, а штатовская разведка стяжала горы бесценной информации!

И его премия… Губы Чона дрогнули жалкой улыбочкой. Никуда доллары не денутся – их перевели еще утром. Он специально звонил жене, чтобы И Чжи лично убедилась в начислении…

Тот же день, позже

Южно-Сахалинск, 1-я Хомутовская улица

…Юра со смешной, как он сам считал, фамилией Бородино, с рождения был невезучим. Ему не везло и в школе, и на журфаке. Даже в детском садике не фартило.

Да! Дважды его забывали забрать. Дважды! Мама понадеется на папу, папа на бабушку, а ребенок скучает с воспитательницей…

Юра тяжко вздохнул, поправляя увесистый фотоаппарат, свисавший на ремешке – и натиравший шею, разумеется.

Ну-у… да, он устроился, как и хотел, в газету «Советский Сахалин». А толку? Раньше по месту учебы не везло, теперь по месту работы не счастливится…

Пока он робко и благоговейно взирал на Галочку Мальцеву, целый год собираясь с духом, выбирая время и место, чтобы признаться в любви, пройдошливый Генка на ней женился!

Милая Галочка нынче в декрете, а он… А! Да что говорить!

Недаром Василий Палыч[17] его опекает, как добрый дедушка внука-недотёпу. «Неуверенность» плюс «Нерешительность» равно «Невезучесть»…

С другой-то стороны… Ведь получается же у него хоть что-нибудь! Вроде, и пишет неплохо… Ну, не Чехов, конечно, но…

И с камерой дружит. Из трех-четырех снимков один обязательно выходит классным. Ага… Если пленку не засветить, как тогда!

Бородино длинно, тоскливо вздохнул – и насторожился. Откуда-то накатывал свистящий гул. Самолет? Юра стоял на 1-й Хомутовской, а сам аэропорт – вон он, за огородами.

Невезучий корреспондент повертел головой, чувствуя, как ломит затылок под ремнем – и замер, потрясённый.

В Хомутово садились, разве что, «Ан-24», хотя и ходили слухи – скоро, дескать, и «Як-40» к нам залетит, и даже «Ту-154» припожалует. Но сейчас, в эту самую минуту, к ВПП областного аэропорта спускалось с небес чудище заморское! Юра такое только в журнале видел…

Он содрогнулся, пронзённый, ошпаренный мыслью.

«Снимай!»

Крышку долой… Экспонометр… Навести… О, солнце хорошее, рассеянное, не будет резких теней и засветки…

Стремительно унеслись, роняя громы, хищного облика истребители. Раскинув крылья, «Боинг-747» сближался с бетонной твердью.

Выпустил шасси… Коснулся полосы, пустив дымок жженой резиной… Плавно опустился всем своим громадным туловом, и покатил, грохоча реверсом…

А Юра снимал и снимал, расходуя последние кадры, плюща лицо в счастливой улыбке. Неужто он только что, вовсю загребая вёслами, отчалил с Острова Невезения?

Четверг, 5 июля. День

Рижское взморье

Крынка с парным молоком уже остыла, но домашний ржаной хлеб всё еще хранил тепло печи. Отрезав ломоть, я изготовил себе «пирожное» по давнему детскому рецепту – смочил молоком духовитую ноздреватую мякоть и присыпал сахаром. Вку-усно…

Ешь да прихлёбывай. Насыщайся.

А на обед у меня – «копчушки»! Рыбный день.

С утра постучалась пышная, габаритная латышка, чей сын работал в рыболовецком колхозе. Принесла с собой корзину, проложенную пергаментом и укрытую тряпицей. А под нею… Томлёная в горячем дыму салака, исходившая копчёным духом!

Золотисто-бронзовые рыбёшки, выловленные ночью и покинувшие коптильни ранним утром, были тёпленькими ещё…

М-м-м… Весь дом пропах!

Я допил молоко, и поставил тяжелую керамическую кружку на стол, выскобленный тяжелым ножом. Шлепая босыми ногами по гулким доскам пола или ступая по дорожкам, вязанным из лоскутков, вышел под навес.

С вечера старый деревянный дом поскрипывал, привыкая к ночному холодку. Стоило подняться ветру, как под крышей начинало тихонько завывать совершенно привиденческим образом, и мелко дребезжало стекло в чердачном окне.

Но это после отбоя. А днем я просто плавал в чу́дном безмолвии!

Идешь по дорожке от станции – вереск шелестит, тихонько-тихонько. Потом меня окружал шорох сосен – их краснокорые стволы уходили к облакам величественными храмовыми колоннадами, хвоей омахивая небесную синь.

И лишь выйдя в пределы хутора, я улавливал мерный накат волн. Ближе к берегу сосны опадали по вышине – деревья словно приседали, кривя стволы и делаясь коренастыми, а поперёд себя пускали заросли молоденькой вербы…

Воистину, лучшее место, чтобы отдохнуть от человечьего напора, опроститься – и жить! К востоку – Рига, к западу – Курземские леса…

Люди как будто оставили здешние красивые берега, бросили, чтобы копиться в скучных городках и поселках. Лишь однажды я застал полураздетую парочку, что нежилась в дюнах. И только пограничники обходили дозором границу моря и суши.

Окунулся я всего разок, и мне этого хватило. Водичка – градусов двадцать, от силы. Но уж, если приспичит купаться, то надо брести за первую и вторую отмели, а морская вода еще прохладней… Не-е…

Лучше просто загорать, валяться на светлом, тончайшем песке, чистом и горячем… Ветерок дует, подхватывая взблескивающие крупинки перламутра, перевевает гребни дюн, колышет пучки жестких трав… А вдоль полосок тающей пены желто-золотистый песок набухает водой и темнеет, становясь рыжеватым…

Вчера я, правда, доехал на электричке до Вайвари, взял на лодочной станции двухвесельный ял на прокат, и забрался в самую глушь – плескался в прогретой солнцем заводи и загорал голышом. Безлюдье полное! И тишина…

Глава 19

Вторник, 10 июля. Полдень

Рижское взморье

Островерхие крыши «столицы