Легализация - Валерий Петрович Большаков

набережной еще немного, все четверо залезли обратно в маленькую бежевую «Хонду». Покосившись на Харви, Фред решил, что ему единственному подходит легковушка с дипломатическими номерами – по габаритам.

– А за мостом уже другой проспект, – объявил он вслух, – Измайловский.

– Тот самый? – оживился Коттон Бэнкс.

– Тот самый, – подтвердил Вудрофф, взглядывая в зеркальце заднего обзора. – А вон дом номер два! Там он и живет… Прописан, как тут говорят.

– Не совсем понимаю, к чему, вообще, вся эта экскурсия, – капризно заговорил Мига, – мы же решили брать «Слона» на отдыхе. На выезде! И причем тут город?

– А притом, – очень веско сказал Харви, – что жизнь полна неожиданностей. Случись что с родителями, и никуда объект не выедет.

– Ты такой умный, амиго, – проворчал Мигель Состенес, – что аж зло берет!

Эванс самодовольно ухмыльнулся, всей огромной тушей разворачиваясь к Вудроффу.

– Объект под наблюдением?

– Был, – коротко обронил Фред. – За «Слоном» ходила наружка, прослушивался телефон… Прослушку сняли, но к объекту приставили куратора, подполковника КГБ.

– Ого… – уважительно потянул Харви.

– Да что «ого»! – сморщился резидент. – Судя по всему, чекисты или доверяют «Слону», или не верят, что он предиктор. По крайней мере, год назад «Слона» выпустили из страны! Две недели он находился в Лондоне… Две недели! А мы-то не знали!

– Фредди! – насмешливо фыркнул бывалый. – Год назад мы еще не идентифицировали «Слона»!

У Вудроффа вертелся на языке достойный ответ, но он смолчал, сухо изложив подробности:

– Позавчера объект звонил некоей «тёте Илоне» в Майори – это где-то на берегу Балтийского моря, к югу от Риги. Судя по голосу, Илона не совсем тётя, а, скорее, бабушка. И она снова сдаёт «Слону» дом на каком-то хуторе, где лес и море. Насколько я понял из разговора, объект уже отдыхал там в позапрошлом году. Он обещал лично завезти деньги хозяйке… Почти сто рублей, между прочим, по семь рублей за день! Двадцать девятого июня «Слон» заселится, двенадцатого июля съедет. – Подумав, он деловито подвёл черту: – Эксфильтрацию я бы планировал на третье или четвертое… Как раз на День Независимости, хе-хе!

– О’кей, – величественно кивнул Харви. – Объект как раз освоится, расслабится… – еле вывернув голову на бычьей шее, он прогудел: – Коттон, на тебе катер! Или какой-нибудь… не знаю… рыбацкий мотобот! Главное, чтобы посудина была крепкая, мотор помощнее… Ну, ты в курсе.

– Сделаем, командир, – лениво отозвался Бэнкс.

– А полковник? – прищурился Вудрофф. – С вами?

– Да куда ж без него! – хохотнул Мига.

– Отдыхающим будет, – благодушно заворчал Харви, – подберем по дороге…

Фред кивнул, скашивая глаза на зеркальце – ярко-зеленый «Moskvich» с мотавшимися «удочками» антенн катил за ними неотступно, как лошадь в поводу…

Глава 17

Понедельник, 25 июня. День

Ленинград, 8-я Красноармейская улица

Актовый зал гремел музыкой и здравицами – Тыблоко солировала. Я почти видел, как искрится воздух, наэлектризованный общим волнением, громкими восторгами и тихой грустью. Мы прощались со школой. Школа прощалась с нами.

Первыми свои аттестаты получили Армен с Ясей, следом на сцену выскочил гордый и раскрасневшийся Паштет. Он принял документ из рук директрисы, сияя так, словно ему вручили государственную награду – орден Ленина, как минимум.

Моя фамилия находилась в середине списка, и ожидание своей очереди было тягостным – нервная дрожь шла изнутри, отзываясь в пальцах беспокойным тремором. И чего, спрашивается, переживать? А вот, поди ж ты…

– Андрей Соколов! – грянула Тыблоко.

Холодея нутром, под рукоплесканья и приветственные крики, я поднялся на сцену, больше всего боясь споткнуться на неудобных мелких ступеньках.

– Поздравляю с окончанием! – рокотнула Тыблоко, протягивая «корочки», и понизила голос: – Не забывай нас, Андрей, заходи!

– Строго обязательно, Татьяна Анатольевна! – улыбнулся я.

Осторожно спустившись, мне удалось затеряться среди хлюпавших и воздыхавших бабушек, что умилённо глядели на внучат. Надо же, выросли…

– Евгения Телегина!

Не досмотрев, как вздрагивают бантики у Жени, я технично покинул зал и аккуратно прикрыл дверь за собой.

Спалось мне сегодня плохо. Это у моих одноклассников, у всех выпускников Ленинграда сбылась мечта – и забылась маета с билетами да контрольными, а я сегодня сдаю свой главный экзамен – на берегу Невы.

Но сначала надо пройтись по школьным коридорам, вдохнуть напоследок здешние запахи, уловить тающее очарование прекраснейшей поры.

Нет ничего чудесней малолетства с октябрятскими звездочками или отрочества с пионерскими галстуками! Правда, понимать сию простенькую истину начинаешь, лишь став богатым годами…

Вспоминаешь одноклассников и одноклассниц – за десять-то лет… хочешь-не хочешь, а сроднишься! Негодяйка-жизнь разлучит нас, разведёт, и только воспоминания будут саднить. А пока…

А пока весь класс только радуется концу детства и началу взрослости.

Однажды это уже было со мной – и вручение аттестатов, и вальс… В памяти всплыло видение – счастливые зеленые глаза напротив, прячущие тайну и вопрос, и всё кружится под плавные разливы музыки – и зал, и школа, и мир…

Я как будто заглянул в прошлое – в щёлочку, одним глазком! – и, сделав над собой усилие, прикрыл створку. Не все мечты сбываются. Может, оно и к лучшему – меньше наживаем разочарований.

Губы выпятились в брюзгливой гримаске. Я поспешно сжал их – и усмехнулся уголком рта.

«Успокойся, публичный! Никто тебя не видел!»

Нестройные отголоски из актового зала долетали приглушенным эхом, звуча, как прощальный фон. Я зашел в класс, по-летнему тихий и безлюдный. Вобрал лёгкими теплый воздух, чуя застарелый, неистребимый запах мела и чернил.

Стулья на партах, ножками кверху… Учительский стол чист и пуст… Доска в легких разводах… А в окно ломятся солнечные зайчики.

Два месяца спустя здесь будет шумно – племя младое, незнакомое, станет постигать мудрёные математические устои, а заодно и «хитрую арифметику» жизни, где любимая девушка не всегда комплементарна влюбленному дурачку.

Искривившиеся губы растянулись в ласковой улыбке – фройляйн Гессау-Эберлейн тоже будет являться сюда. И на уроки, и на комсомольские собрания… А Биссектриса в её 10-м «Б» – классная…

Вздрогнув, я посмотрел на часы. Время, время!

На Дворцовой площади уже должны быть собраны декорации и сколочена сама сцена, а над оркестровым помостом надо растянуть укрывной материал для теплиц – погода питерская непредсказуема, как капризная женщина, может и ливнем шарахнуть…

Надо… Надо… Надо… Ох, как много всего надо!

Прокинуть ворохи проводов, слинковать с пультовой десятки акустических систем – чёрных ящиков, ощутимо толкающих звук…

Запитать кабели от трансформаторной будки, а рядом пусть побудет дизель-генератор, надёжа и опора. Мало ли…

Выставить десятки прожекторов – от обычных «юпитеров» до мощных зенитных, чьи лучи упираются в небо, скрещиваясь и будя грозные миражи…

Устроить закутки для телевизионщиков…