Птицы молчат по весне - Ксения Шелкова

Клаша, стояла такая же, как у всех девиц, просторная кровать, застланная покрывалом с розами, туалетный столик, платяной шкап, ширма… Кто-то прислал Клавдии букет оранжерейных хризантем; пахли они горьковато и нежно.

При взгляде на подругу, которая попыталась приподняться ей навстречу, Анна замерла на месте и воскликнула:

— Клаша, кто это сделал?!

Спину и плечи Клавдии покрывали кровоподтёки, под глазом — синева, на скулах и подбородке — ссадины… Анна кинулась к ней, ощупала руки и ноги — кости вроде были целы, хотя девушка жаловалась на головокружение и тошноту. На затылке у неё, под волосами Анна нащупала огромную шишку — похоже, Клавдия получила сильный удар по голове…

Анна смочила собственный носовой платок холодной водой и положила ей на лоб. Клаша несомненно нуждалась в докторе, но, похоже, никто в «Прекрасной Шарлотте» не озаботился за ним послать.

— У тебя был врач? — на всякий случай спросила Анна подругу.

Та покачала головой:

— У нас свой есть, Аграфены старый знакомый — но он только по утрам и ходит, а позже — никогда. А простого врача Дита побоялась вызывать: будет же расспрашивать…

— Клаша, я попытаюсь написать моему старому знакомому, осторожно, не подписываясь. — Анна, разумеется, имела в виду доктора Рихтера. — Он придёт и осмотрит тебя без всяких вопросов, он хороший, добрый человек… Ведь возможно, ты серьёзно нездорова!

— Не надо, Анюта… — прошептала Клавдия. — Даже и хорошему человеку деньги платить придётся — там три рубля за визит выйдет, Аграфена подымет визг. Ну что такого, подумаешь: шлюху избили?..

Она попыталась усмехнуться, но распухшие губы горько искривились. Анна стиснула зубы; ей не хотелось расстраивать подругу ещё больше, но она не могла не спросить.

— Клаша… Это сделал он?

Прежде чем ответить, Клавдия некоторое время лежала молча, плотно прикрыв глаза. Из-под длинных тёмных ресниц сочились медленные слёзы. Анна ждала.

— Барон, да… Поделом мне. Ты предостеречь пыталась, а я не послушала. Так мне, дуре, и надо!

— Клаша, перестань! Кем бы ты ни была, это просто зверство! Этого нельзя так оставить!

Клавдия устало махнула рукой и поморщилась от боли.

Оказалось, не далее, как вчера днём барон фон Ферзен снова соизволил заехать за Клархен в своём новеньком роскошном ландо. Он вручил ей букет роз, флакон духов и изящный золотой аграф в виде цветочного венка, затем пригласил на прогулку по Летнему саду. Всё это выглядело ужасно мило и очаровательно — особенно памятуя, что их отношения были далеки от романтики обычных ухаживаний. И Клаша от души наслаждалась непривычным для неё вниманием кавалера: ведь будто настоящую даму обихаживает!

Когда, выпив кофею в кондитерской, они приехали к барону домой, тот трогательно отнёс Клавдию на руках прямо в спальню. Дальше всё шло совсем неплохо: барон был вовсе не груб, в меру горяч, пожалуй, даже и нежен, шептал «своей прекрасной Клархен» по-немецки и по-французски ласковые слова. Клаша же изо всех сил старалась угодить, честно отрабатывая щедрое вознаграждение. После того, как желания кавалера были удовлетворены, Клавдия собралась деликатно удалиться, не забыв выразить надежду на новую встречу, однако барон её не отпустил. Он предложил ей отужинать вместе и остаться с ним на ночь. Конечно же, Клавдия согласилась: ведь это означало новые щедроты со стороны фон Ферзена.

Они уютно расположились в столовой; прислуживал пожилой невозмутимый лакей, которого Теодор вскоре отпустил. После говяжьего бульона с пирожками и восхитительного жаркого приступили к десерту — и тут Клавдия заметила, что барон что-то очень усердно прикладывается к вину: на полу, рядом со столом, уже выстроились несколько опустевших бутылок рейнвейна, а Теодор всё не собирался останавливаться…

Ну что же, желает господин выпить — дело хозяйское! Клаша не обращала на это особенного внимания и вела себя, как обычно: улыбалась, шутила, говорила по-французски. Иногда фон Ферзен уже без стеснения усаживал её на колени, целовал, прикусывал за мочку уха, затем велел распустить волосы, и заявил, что так она гораздо красивее: настоящая речная дева Лорелея! Словом, ничего не предвещало плохого, напротив — барон, даже порядочно выпив, оставался ласков и мил!

А потом захмелевший фон Ферзен вдруг начал рассказывать о собственной супруге, что жила всё это время в Москве. Клавдия старательно слушала: что ей ещё оставалось! Барон бормотал неразборчивые жалобы: мол, и не любит-то его супруга, и презирает, и даже сын его, барона — не сын, а прижитый баронессой фон Ферзен неизвестно от кого ублюдок…

Клаша сочувственно кивала — ох, сколько раз ей приходилось выслушивать такие речи от пьяных кавалеров! Теодор в итоге даже разрыдался у неё на груди, хлюпая носом от жалости к себе… И тогда, утирая ему слёзы, Клавдия сказала что-то вроде: «Забудьте про госпожу баронессу, мой милый, она не стоит ваших страданий! Что вам до этой женщины, когда вы достойны самой верной любви?» — и прочее, что обычно говорила в подобных случаях.

Но на фон Ферзена эти слова возымели ужасающее действие: он вскочил, оттолкнул Клавдию и вскричал: «Как ты смеешь, потаскуха, произносить имя моей жены?! Ты кто такая? Что ты о себе возомнила?! Да ведь ты шлюха! Шлюха!»

Дальнейшее Клаша помнила плохо. Барон избил её до полусмерти, сопровождая удары воплями: «И это тебе, грязной потаскухе, я позволил осуждать мою жену! С кем я говорил о ней?! С уличной девкой, продающей себя за два рубля! И ты посмела назвать мою супругу недостойной!» Даже пьяный он был очень силён, так что Клавдии никак не удавалось вырваться и убежать.

Конец избиению положил старый лакей; в один момент он стремительно вошёл в столовую, без лишних слов оттащил своего барина от Клавдии и повёл в спальню. Барон, как ни странно, даже не сопротивлялся. Затем слуга помог Клаше встать, кое-как умыться и привести себя в порядок. Этот же старик позвал извозчика и на прощание дал Клавдии ассигнацию в сто рублей — всё это молча и невозмутимо. Можно было сделать вывод, что подобные сцены отнюдь не являлись для него чем-то неожиданным.

Анна слушала подругу и чувствовала, как в груди всё сильнее поднималась холодная ярость, тяжёлая, словно каменная глыба. Ей даже стало трудно дышать: захотелось превратиться в какое-нибудь чудовище с острыми зубами и когтями, терзать и рвать на части этих тварей, называемых «благородными людьми», таких как фон Ферзен, граф Левашёв и им подобные! Тех, кто думает, что им всё можно! Вот, если бы она обладала такой же силой как Илья, и могла бы самолично расправиться с фон Ферзеном! Ибо закон — что тут сделает