Птицы молчат по весне - Ксения Шелкова

Однако Дорошкевич не то, что не клюнул, а даже сделал вид, что обиделся.

— Помилуйте-с, ваше сиятельство! Я хотя из простых, а титул-с и приличное обхождение уважаю! Да разве я бы вам за просто так не помог, коли можно? Нет-нет, и не говорите даже, слышать не хочу-с!

***

Данила ждал на полутёмной лестнице.

— Барин, так врёт наверняка ростовщик этот! Вы ему сразу вот так и поверили?!

— Может и врёт, не пытать же его! Он — наша единственная зацепка, его пугать не стоит, а то заподозрит нехорошее, Лялину спугнёт, ещё и сам удрать решит! Следить нужно, если вдруг к Лялиной пойдёт, или сама она объявится…

— Я останусь, Всеслав Братиславович, стану караулить — авось, что и выясним. Кто же на пса бездомного смотреть будет?

Обращаться здесь, на лестнице, было чистым безумием; но Всеслав не стал отговаривать Данилу. Тот всё ещё винил себя за беспечность, особенно когда узнал, что Анна явно попала в беду и нуждается в помощи. По его просьбе Всеслав носил вышитый алым узором пояс с собой — сейчас они оба лишь оглянулись по сторонам, проверяя, не идёт ли кто. Однако вечер был поздний, дом тихий, посетителей ростовщик в такое время не ждал… Всеслав накинул кушак на шею Данилы и повязал сложный узел — тот стоял неподвижно, выжидательно блестя глазами в темноте. Мощный рывок — и вот молодой парень подпрыгнул, перекувырнулся через голову — на его месте уже возбуждённо вилял хвостом тощий рыжий пёс огромных размеров.

— Если Дорошкевич куда пойдёт, проводишь его, понятно? — распорядился Всеслав. — Экономку, что мне двери открывала, приметил? Он может и её с запиской послать. Лялину ты в лицо не знаешь, но она в приёмные часы к ростовщику вряд ли явится, скорее рано утром, либо поздно. Собак местных остерегайся.

Пёс обнажил крупные, белоснежные клыки, что, как видно означало: «Это пускай они меня остерегаются!» Всеслав взял его за холку и вытолкнул на двор.

— Ну, будь осторожен тут! Дай Бог, хоть что-то выясним.

Полоцкий проводил глазами пса, что затрусил к выходу со двора — правильно, не стоило ему толкаться у двери и мозолить глаза дворнику. Всеслав вскочил на лошадь и отправился к себе — на город уже спустилась ночная тьма, не стоять же здесь до завтрашнего утра! А на бдительность Данилы он вполне полагался.

Однако у самого дома его ожидал сюрприз. Едва князь только спешился и отдал поводья конюху — к нему из темноты метнулась невысокая женская фигурка. Полоцкий достаточно хорошо видел в полумраке, чтобы сразу узнать Любу, горничную Анны Левашёвой.

— Князь! Ваше сиятельство! — умоляюще вскрикнула девушка.

Полоцкий молча повёл её наверх, в свою квартиру. Он приметил, что Люба вся дрожит, глаза её распухли от слёз, а руки покраснели от холода — видно, долго дожидалась его на улице. Что же её так напугало, что заставило броситься к князю Полоцкому на ночь гядя?

Всеслав прошёл прямо в кабинет, взял из шкапа бутылку кларета, немного разбавил напиток водой, и велел лакею затопить камин в гостиной.

Когда Люба немного успокоилась и даже отпила глоток разбавленного кларета, она снова моляще сложила ладони:

— Ваше сиятельство, вы не извольте гневаться… А только барышня моя вас очень уж уважала, говорила: вы между всеми кавалерами особенные! Вот я и пришла, не к кому мне больше… А с вами могу поделиться, душу облегчить…

Всё, что затем поведала Люба, Всеслав знал уже и так. Кроме самого последнего.

— И вот, Денис-то мой, её, барышню Анну Алексевну сердешную, сказал — видал в лавке! Навроде как не погибла она, спаслась! А только ежели всё это правда, что они с барином погубить её пытались…

Люба закрыла лицо руками.

— Ох, ваше сиятельство, Денис-то дурак дураком, пошёл, да и барину всё выложил! Ещё и сказал, что, мол, помогать ему больше не станет, не хочет греха на душу брать! Так значит, он и вправду хотел… хотел…

Голос её прервался.

— Любаша, вы знаете, какая это лавка, где? — спросил Всеслав.

Люба принялась вспоминать, но ничего определённого не сказала. Барин Дениса за книжкой посылал, там её суженый на Анну — если это была она — и наткнулся.

— Я всего-то их разговора не слышала, — пояснила Люба. — Только и поняла, что барышня жива, и Денис её видел!.. Ох, кто ж мне скажет, правда это, ай нет? Я бы ничего… только б в ножки ей бросилась, прощение бы вымолила! Хоть бы знать наверное, что она спаслась!

При виде её искреннего горя у Всеслава явилось было искушение сказать девушке как есть, но он понимал: делать этого нельзя. Слишком рискованно, Люба могла поделиться с Денисом, а тому доверять пока не стоило. Только когда Анна окажется в безопасности — но для этого её нужно сперва найти.

— Люба, послушайте. Я вам очень сочувствую, но сейчас вам стоит вернуться домой и успокоиться. Я попытаюсь помочь, отыскать Анну Алексеевну, и, если найду — расскажу ей, как вы из-за неё переживаете.

Горничная с несмелой надеждой вгляделась в Полоцкого.

— Правда, ваше сиятельство? Правда, станете искать? И никому-никому про неё не скажете?

— Никому, Люба, клянусь. Я найду Анну Алексеевну, я тоже надеюсь, что она жива. А теперь — я провожу вас домой, иначе ваш жених перепугается и может поднять шум…

— И Елена Алексеевна беспокоиться начнут, — вздохнула Люба.

Когда они подъехали на лихаче к дому на Моховой, оттуда как раз выскочил Денис — раскрасневшийся, без шапки, с растрёпанными волосами. Он махнул извозчику, приказывая остановиться, но Люба уже открывала дверцу коляски…

— Любонька! Ну куда ж ты девалась?! Да зачем же ты? Да я б ему и пальцем тебя тронуть не дал! — взволнованно говорил Денис, помогая ей спуститься.

— А и пусть бы хоть избил, поделом мне! — бросила Люба. — Да и тебе тоже!

Денис потупился было, но тут узнал князя Полоцкого — его брови изумлённо взлетели.

— Ты… К князю, что ли, бегала?.. Да ты что ж?..

— К нему! А теперь я при его сиятельстве скажу, покуда не слышит никто другой! Вот чтоб мне с места не сойти: я тебя, Денис, хотя и полюбила на свою погибель, только пока Анна Алексеевна не найдётся жива и здоровёхонька, не видать тебе меня, как ушей своих! Вот только когда увижу её, прощение вымолю, тогда и пойду за тебя! А не то — убирайся, куда знаешь, ничего мне от тебя не надобно!

В голосе Любы звенели слёзы,