Птицы молчат по весне - Ксения Шелкова

отдал бы всё на свете, лишь бы остаться с нею наедине, и готов был расцеловать госпожу Нессельроде, когда она внезапно «вспомнила», что должна написать невероятно важное письмо и удалилась в свои покои.

Стоило хозяйке дома скрыться из виду, Левашёв вскочил, бросился к Софи и, упав на колени, прижался губами к её ладоням. Софья, не скрываясь, заплакала от волнения; прошло немало времени, прежде чем с помощью ласковых слов и поцелуев он убедил её, что здоров и чувствует себя прекрасно, если не считать невыносимой тоски по ней.

— Владимир Андреевич! Я же чуть с ума не сошла! Как вы могли вот так?.. Если бы я знала, ни за что не отпустила бы вас тогда с Шаинским! А если бы вас убили?!

— Простите, любовь моя, я не мог иначе! Увы — мы, мужчины решаем наши споры с помощью оружия… Но я ни за что не причинил бы вреда господину Шувалову — он ведь считался вашим женихом, я не смог бы поднять на него руку! — страстно шептал в ответ Левашёв.

Софья усмехнулась сквозь слёзы.

— Пожалуй, в этой вашей ужасной дуэли есть одна хорошая вещь: с того дня я не видала графа Шувалова, он не писал нам и никак не напоминал о себе… Маменька весьма раздражена: она ведь категорически запрещала мне даже думать о вас! А тут Шувалов сам решил отойти в сторону! Мама расстроена; она даже решила взять моего младшего братца и уехать в одно из своих имений. А я осталась с отцом.

«Вот и чудесно!» — радостно подумал Владимир: отец Софьи Дмитриевны вряд ли станет мешать их отношениям.

— Вы уже совсем поправились, Владимир Андреевич? — беспокоилась Софи. — Доктор Рихтер говорил…

— Забудьте об этом, моя дорогая, — ответил Левашёв, жалея, что сквозь ворот рубашки и галстук не виден впечатляющий шрам от пули Шаинского. — Правда, после дуэли у меня сделалась горячка… Я думал, что умираю, и готовился умереть с вашим именем на устах…

— О, не говорите, не говорите таких ужасных вещей!

— Но мысли о вас, тоска по вас воскресили меня! Я слишком мечтал вас увидеть снова, чтобы позволить себе умереть! — эффектно закончил Левашёв, надеясь, что его лицо всё ещё покрывает интересная бледность.

Софья сидела, едва дыша, и глядела на него испуганными глазами.

— Но что же теперь с нам будет? — умоляюще спросила она. — Ведь формально моим женихом всё ещё остаётся граф Шувалов. Маменька гневается на нас с вами и говорит, что император не одобрит такого самовольства.

— Я знаю, — проговорил Владимир, — что ваша матушка любит и жалеет вас; она не станет выдавать вас замуж против воли. Ведь она, я уверен, столь же добра, сколь прекрасна собою!

— Это правда, — застенчиво ответила Софья, — но только его величество… Он ведь весьма благоволит семье графа Шувалова, а я…

Левашёв вполне понимал, о чём она говорит: его императорское величество очень пёкся о судьбе незаконной дочери, и, разумеется, предпочёл бы видеть её замужем за представителем семейства Шуваловых, а не за каким-то там неизвестным графом Левашёвым, разбогатевшем только благодаря женитьбе! Но он, Левашёв, теперь находится на очень хорошем счету в министерстве иностранных дел, его ценит сам Нессельроде — вероятно, скоро и император узнает, что граф Левашёв — не пустое место!

Владимир нежно взглянул на Софи.

— Вы не должны ни о чём беспокоиться, дорогая! Я сделаю всё, чтобы заслужить одобрение вашего родителя! — Он нарочно не уточнил, какого родителя имеет в виду. — И только когда у вас не останется никаких сомнений в нашей любви и верности — я осмелюсь просить вашей руки!

— Владимир Андреевич, я… Я не думаю, что тут могут быть какие-то сомнения… — опуская глаза, прошептала Софья Дмитриевна.

Однако стоило подумать о соблюдении приличий: вот-вот должна была вернуться графиня Нессельроде. Владимир напоследок спросил у Софья, нет ли у неё какого-нибудь желания, которое он мог бы иметь счастье удовлетворить? В ответ мадемуазель Нарышкина пожаловалась, что из-за жизни в Европе совсем позабыла русский язык и литературу, забыла даже как писать на русском! Не мог бы Левашёв подарить ей какую-нибудь книгу — свою любимую — с помощью которой она могла бы воскресить в памяти родной язык?

— Непременно, непременно, — подтвердил Владимир, вновь целуя её пальцы. — Я немедленно пришлю вам книгу в подарок! А в следующую нашу встречу мы будем читать её вместе!

***

Едва прибыв домой, Левашёв оказался беззащитен под градом тревожных расспросов Елены: не устал ли он, не болит ли рана, не лихорадит ли? Владимиру проще было прилечь на диван и изобразить натуральную усталость, чем отнекиваться — поэтому он отправил Дениса в книжную лавку с наказом выбрать роскошно изданный томик стихов Пушкина. Сам же, подчиняясь заботам Элен, блаженствовал в безделье: мечтал, как на следующем же балу станет танцевать с Софи, ухаживать за ней открыто и свободно — и уже никакой граф Шувалов не будет мозолить ему глаза! Левашёв задремал.

…Вернувшийся весьма скоро Денис ураганом ворвался в его приятную полудрёму со словами: «Барин, поговорить бы надобно наедине!» Лицом он был мрачнее тучи — Левашёв сразу смекнул, что тут не до шуток. Они прошли в элегантный кабинет, где стены были обиты шелковистыми обоями сдержанно-серого цвета, стоял внушительный книжный шкаф тёмного дерева, письменный стол у окна, несколько строгих кресел. На стене висел парный портрет близнецов Левашёвых-младших, заказанный месяц назад художнику-французу.

Денис положил на стол прекрасно иллюстрированную книгу стихов сочинителя Пушкина и поднял на хозяина тяжёлый взгляд. Левашёв же позвонил в колокольчик и велел Любе подать чашку крепкого кофия — приятная сладкая истома всё никак не желала проходить.

— Ну, что там у тебя? — бросил он, едва дверь за горничной закрылась.

— Я, барин, вам не во гнев скажу — а только влипли мы, кажись! — мрачно ответствовал Денис.

— Что такое?! Говори прямо!

— Я её видел! Там, на Фонтанке, нынче…

— Кого это «её»? — прошипел хозяин, хотя прекрасно понял, о ком пойдёт речь.

— Её. Барыню. Анну Алексеевну покойную.

Левашёв мешком упал на стул, прикрывая ладонью глаза. Его обуяла такая ярость, что руки зачесались прибить наперсника, принёсшего чёрную весть.

— Где именно?! Как ты её видел, вблизи?!

Денис коротко объяснил. Владимир усомнился в его словах: Денис был хладнокровным малым, с крепкими нервами: вряд ли Анна Левашёва померещилась бы ему — но он, разумеется, мог ошибиться!

— А я вам, барин, говорил, предупреждал! Сколько вам талдычил, мол, надо узнать, что там со стряпухой, куда она девалась? А вы ручкой махать изволили! Так