Похвала добродетели - Эльдар Бертович Гуртуев

э... аспекте. А вы возьмите ваш бокал и радуйтесь жизни. Я добр, щедр, великодушен. Пользуйтесь этим.

— О мой повелитель, я рада принять бокал из вашей сильной руки, — шепнула Галя.

— Так бы и давно, — сурово ответил Хасан. — Ну что, получается!

— Мне даже стало страшновато.

— Ну вот, опять не угодил...

Косые лучи солнца освещают узкие улицы старого города. Прогромыхал очередной трамвай. На остановке остался только юноша с цветами в руках. Он держит цветы почему-то за спиной и с гордым видом вышагивает по площадке, поглядывая на часы — то на свои, то на те, которые висят на металлическом столбе... Но она не пришла — прибежала. Вся — сиянье, радость, юное ликование и стремление объясниться по поводу опоздания. Но юноша не слышит ее. Он неловко вручает цветы, и от былой мрачности — ни следа.

Хасан и Галя пошли по тенистой аллее. Потом свернули на уютную и тихую площадку, в глубине которой стоял бронзовый бюст мятежного поэта. Хасан здесь бывал и раньше. И каждый раз гордый лик поэта виделся ему как-то по-новому.

В стороне от людской суеты, в тени могучих деревьев Лермонтов казался порой задумчиво-грустным, порой мечтательно-нежным. Взгляд его был устремлен туда, «где за тучей белеет гора», в сторону вершинных снегов, воспетых им, одушевленных поэтическим словом человека, родившегося вдали от гор Кавказа.

...Что же мне так больно и так трудно,

Жду ль чего, жалею ли о чем, —

продекламировала Галя, не отводя взгляда от человека, который так полюбил ее родину и гордо встретил смерть на земле ее предков.

— Как живой, — прошептала Галя. — Кажется, я слышу его голос. Он печален...

— Скорее гневен, — Хасан видел, как закатные лучи коснулись широкого лба поэта, и лицо Лермонтова приобрело уже иной вид.

— Ну что ему стоило в тот страшный вечер сказать Мартынову: «Нет, не буду стреляться. Я так молод и еще так много предстоит сделать».

— Нет, не мог он этого сказать. Это был бы уже другой Лермонтов. Совсем другой...

«В небесах торжественно и чудно...» А роковая пуля в пистолете Мартынова уже наготове...

«Спит луна в сиянье голубом...» А гордую грудь поэта заливает кровь его мятежного сердца...

Хасан и Галя шли молча. И все казалось им в небесах торжественным и чудным. Поэт подарил им небеса именно такими. А вскоре и «звезда с звездою» заговорила...

Машук, эта гигантская зеленая пирамида, в вечернем небе казался огромным медведем, который после суетного дня, наконец, прилег отдохнуть. То там, то здесь на его склонах загорались огни. А первой вспыхнула звездочка света на самой его вершине.

Маршрутный автобус, натужно ворча, преодолел подъем, и вдали показалась фиолетовая гряда Главного Кавказского хребта.

Галя положила голову Хасану на плечо. А он беззвучно целовал ее волосы. Он был счастлив. Его сильное плечо было опорой для той, которую он любил, без которой он уже никак не представлял своей жизни, своего высокого счастья.

КАК ВАЖНО «ВОВРЕМЯ УЙТИ»

— Здравствуй, солнцеподобная, ликом своим лучезарным ослепляющая несчастных правоверных! Как поживаешь, хранительница порядка и очередности в священном директорском предбаннике? — приветствовал Хасан секретаршу директора совхоза, «дяди Хамзата». — Э, да ты, я вижу, успела отчекрыжить свои медовые косы, некогда помутившие мой ум...

— Спасибо, юноша, но твои слащавые комплименты, как всегда, начинаются с халвы и так несносно заканчиваются перекисшим тузлуком, — отвечала «солнцеподобная». — Но я на тебя, сам знаешь, не могу обидеться. Грех на таких обижаться.

— Постой-постой, луноликая, ты очень хорошо сделала, укоротив свои тяжеленные, хотя и очаровательные косы. Просто замечательно! Я вижу перед собой, правоверные, саму Одри Хёнберн в кавказском исполнении...

— Ну хорошо-хорошо, — сказала секретарша, обозревая только что накрашенные ногти. Затем встала и отвесила Хасану церемонный поклон, подняв на него взор черных с поволокой глаз, похожих на глаза годовалого теленка. — А ты, Хасанчик, уже того, возмужал, в плечах раздался, стал настоящим джигитом, клянусь единственным братом. Ты ли это, бывший Хасанчик, тот самый, подобный некогда недожаренному лакуму?

— Это ты, сестрица, конечно, загнула. Никогда я таким не был. Но я не обижаюсь на тебя. Грех на таких обижаться.

— Нет-нет, передо мной настоящий джигит с обликом неистового абрека. Клянусь единственным братом. Хасанчик, милый, век не забуду твоей доброты, если найдешь мне в вашем городе хорошую, чистую, солидную, не очень утомительную, и, конечно, денежную работу. Ты же знаешь, чего мне надо? Культурной жизни мне надо!

— Знаю, сестричка, знаю, в чем еще немало ты нуждаешься. Клянусь твоим единственным братом.

— Точно! Ты такой понятливый и умный. А этот новый такой придирчивый, такой занудливый, просто житья нет. Помню золотые времена при твоем дядюшке. Вот была жизнь! Уважение... Доброта...

— Что ты, о чем ты говоришь? О каком «новом» ты говоришь, куда вы дели моего любимого дядю? Что с ним случилось?

Хасан бросился к черной дерматиновой двери, но секретарша оказалась более проворной и преградила ему путь.

— Постой-постой, друг мой сердечный! Отошли те времена, когда ты мог входить сюда так же просто и свободно, как в отцовский двор. Теперь все иначе. Я выберу момент, доложу о тебе. А ты посиди там на стульчике.

— Хватит морочить голову! Скажи, где мой дядя? Что с ним стряслось? — начал нервничать Хасан.

— Твой дядя, Хасанчик, теперь бригадир. А здесь — другой дядя. И он директор. А дядя Хамзат теперь командует огородницами. И, кажется, совсем об этом не жалеет.

— А за что его выгнали?

— Вот и ты туда же! Заладили все: за что выгнали, за что выгнали! Да поймите вы: никто его не выгонял. Сам ушел. По своей доброй воле. Более того — настоятельной просьбе. По райкомам, райисполкомам ходил. Просил, уговаривал. Неужели это первый в мире случай, когда директор сам, добровольно переходит в бригадиры? Я понимаю, с такой должности чаще выгоняют или повышают. Но, — девушка так возмущалась, что Хасан решил дальше ее не мучать, пойти к дяде Хамзату домой и самому узнать из первых рук, что мол и как.

Почему же ему дома ничего не сказали? Думали, наверное, сам знает? Но ведь Долина Ветров — это не