Похвала добродетели - Эльдар Бертович Гуртуев

Воспитательница в детском садике и та... А библиотекарь? Она училась, между прочим, в Москве. А инженер-механик наш чего стоит!

— Оставь, тамада, эту статистику. Тут в общем все правильно, так и должно быть. Но меня интересует наш конкретный случай. Наш совхоз. Не слишком ли ты переоцениваешь своих желторотиков с университетскими дипломами? Особенно этого Мурата, которого водрузили на твое место? «Директор совхоза», который и бриться-то научился совсем недавно.

— Во-первых, я сам его выдвигал. Во-вторых, его поддержал почти весь поселок. В-третьих, районное начальство одобрило его кандидатуру. Пять лет назад сей юноша закончил Тимирязевскую академию. Как главный агроном этот парень мне понравился своей настырностью и ученостью. Говорю ему однажды: «А не мог бы товарищ главный агроном сказать, как бы он предложил организовать дальнейшее житье-бытье нашего поселка в плане экономическом, социальном и вообще». Он улыбнулся моему такому не по-ученому сформулированному вопросу, но понял меня хорошо. Сделал вид, что крепко задумался, будто считает вопрос мой невероятно сложным. А я ведь понимаю, что мой главный агроном и сам не мог не думать о перспективах нашего развития — просто самолюбие мое щадит, хитрюга. «Дай, говорит, мне месяц на размышление, директор. Я попробую, тамада, составить план социально-экономического и культурного развития совхозного поселка. Мы с председателем сельсовета пригласим еще и архитектора... Уж если браться за дело, так по-современному».

Парень сдержал слово. А это, брат, главное качество настоящего мужчины — верность данному слову. В назначенное время собрались обсуждать этот план на будущие годы. Немало было споров, даже насмешек. Но все были вынуждены согласиться, что пути ускоренного развития нашего хозяйства и преобразования поселка в образцовый — возможно даже и для завтрашнего дня — агрогородок намечены смелые и верные.

— Хороший фантазер у вас этот Мурат, — сказал Хасан, слегка завидуя новому директору.

— Вот таких-то нам порой и не хватает, друг мой. Хороших фантазеров, умеющих намного дальше своего носа смотреть. Я понял, что этот молодой специалист значительно дальше и четче видит, чем я. И полон страстного желания перевернуть земной шар. И, конечно, он грамотнее меня. Словом, ученый товарищ. Не думай, что мне было очень приятно это сознавать. Зато он часто со мной советуется, — последние слова Хамзат произнес с нескрываемым удовлетворением. — Доверяет, значит. Уважает и знает, что успех дела еще, как говорят журналисты, в «живой связи поколений». Понимаешь, Хасан?

— Как не понять, — вздохнул Хасан. — А скажи, тамада, как принимает новый директор гостей из района? Соблюдает ли он «незыблемые обычаи горского гостеприимства»?

Дядя Хамзат недовольно покачал головой. Крякнул и сморщился. Потом громко рассмеялся.

— Этот прохвост Мурат и в этом деле оказался новатором. Всех гостей угощает в совхозной столовой. По меню, с механизаторами вместе.

— И довольны они?

— Механизаторы? — усмехнулся дядя.

— Нет, гости. Высокие гости.

— Стали привыкать. Зато наши пищевики лезут вон из кожи. Гости ведь могут нагрянуть в любой день. Словом, все в порядке. Как-то спросил меня этот молокосос, какой, мол, сорняк опасен более других. Обиделся я, но ответил. А он говорит — нет. Самый опасный сорняк — это расточительство. А сам все считает, считает... Любит человек считать. А я, знаешь, полюбил этого человека.

— Мне тоже, пожалуй, начинает нравиться ваш новый директор. Но твой поступок, экс-директор, — не рядовое явление, может быть, даже подвиг, — не то в шутку, не то всерьез сказал Хасан.

— Никакой не подвиг. Самый нормальный шаг. Веление времени, как говорится. Нельзя сейчас иначе, если хочешь хотя бы сохранить к себе уважение. Не конъюнктурное, а настоящее, — Хамзат повернул голову в сторону хозяйки, которая с озабоченным лицом, словно что-то искала, ходила из комнаты на кухню и обратно. — Душа моя и лучшая часть моего сердца, если ты решила морить нас голодом, так и скажи. Послушай, Хасан, мне что-то начинает казаться, что директора совхоза твоя сноха лучше потчевала, чем бригадира. Или мне так кажется? — Хамзат сделал невинное лицо.

— Нет, мужчина, ты просто стал нетерпеливей, да и аппетит, слава аллаху, стал вроде бы лучше. Пешком стал больше ходить. Оттого, наверное.

— А все же есть в этом доме что-нибудь поесть? — повысил голос Хамзат. — О женщина, если бы твои дела были так же насыщенны, как речи.

— Потерпите, мужчины, и аллах вознаградит вас за ваши муки ровно через десять минут.

— А каково на новой работе? — спросил Хасан.

— Пока трудно сказать что-то определенное, — задумался Хамзат. — С планом, надеюсь, справимся, только вот с тарой имеются проблемы. Но, скажу тебе откровенно: став бригадиром, я обнаружил несколько, как бы это сказать, рациональных способов увеличения урожайности корнеплодов. Я еще раз основательно потолкую с агрономом и, наверное, предложу что-то интересное.

Скоро на столе задымилась вареная индюшатина, и дядя Хамзат весело подмигнул любимому племяннику...

Хасан смотрел на загорелый, с множеством глубоких морщин высокий лоб бывшего директора, на почти белую и совсем теперь уже реденькую его шевелюру и пытался представить себе того молодого парня с орденскими колодками на выгоревшей гимнастерке, который стоял у истоков становления родного совхоза да и всего поселка. Сильно, наверное, изменился дядя Хамзат. Только вот взгляд его карих глаз, быть может, остался тем же. И задумчивым, и хитроватым порой, и строгим, но всегда беспредельно честным и добрым.

«МОЕ ГНЕЗДО, ВНОВЬ ПРЕД ТОБОЙ СТОЮ»

И в очередной приезд Хасану показалось, что родной Состар опять уменьшился в размерах. Улицы стали теснее, дома приземистее и даже склоны гор по обе стороны поселка и те вроде бы снова немножко сомкнулись. Раскидистое ореховое дерево, посаженное еще в «честь рождения брата Магомета», будто съежилось, а калитка выглядела совсем какой-то детской. Хасан входил во двор, опасаясь, что заденет головой свежевыкрашенный наличник этой калитки.

Хасан уже не удивлялся впечатлению, которое производил на него «старый Состар». Он решил, что мир поселка, мир его детства, уменьшается зрительно оттого, что его, хасановские, дни проходят на заоблачной высоте, откуда видны обширные пространства — до самых дальних горных вершин, в одну сторону, и до еще более отдаленных равнин — в другую.

Хасан впервые заметил, что его мать постарела. Только сейчас он по-настоящему разглядел серебристые пряди волос и мелкие морщинки у глаз и уголков губ.

Хасан пытался пальцами разгладить эти морщинки, но ничего не получалось.

— Пожалуйста, мама,