Семь моих смертей - Ефимия Летова

вероятно, думают, что я мертва, пропала, как и множество других девушек, жертв разнообразного Сумрачного отребья, чьи утопленные, расчленённые или закопанные тела находили годы спустя – или вовсе не находили. Если мои сами ещё живы... Нет, об этом я думать не буду. Они ждут меня, если любишь, не можешь не ждать. Даже Джус ждёт: его голос я слышу, как наяву:

«С днём рождения, старушка! Смотри, что у меня для тебя есть…»

Я стояла у окна и вспоминала свой день рождения, когда мне было девять – тогда тоже шёл снег. И мама была жива, а Арванд ещё не родился… Боров уже несколько дней не приходил, и мне было так хорошо, так спокойно от его отсутствия. Братья копошились вокруг, как щенки, я даже не всегда отличала одного от другого, несмотря на то, что они всегда были очень разными. Мы все, кто уже умел ходить, тогда выбежали во двор и носились под развешенным на верёвках хрустким выстиранным бельём, пахнувшим свежестью. Глупо было развешивать сушиться простыни и одеяла в такую погоду, но кто же знал, что пойдёт снег… Картинка уже размылась в памяти, остался только запах – и ощущение беззаботного чистого детства.

Гораздо отчётливее я помнила другой праздник, уже после смерти и матери, и Борова. Мы с братьями оказались у шегелей – пошли в их посёлок с Лардой, с курятиной и яйцами. Деньги у нас с ней на семью были общие: она, думаю, не знала толком, как именно я зарабатываю, подозревала всякое, но в мои дела не лезла. С братьями – другое дело, их и поучить могла, и прикрикнуть, и шлёпнуть, а меня – никогда. Словно мы с самого начала стояли с ней на равных, две женщины Борова, две хозяйки одного дома. Я приносила свою часть заработанного, Ларда – свою, меньшую, но более стабильную. Она успела поработать и подавальщицей, и поварихой, и швеёй, а с шегельками менялась – бродячий народ тяготел к домашней птице, а взамен охотно отдавал разные диковинки: причудливо вышитые полотенца, фартуки и юбки, расписные глиняные чашки, а ещё – целебные травяные зелья. Шегели были хитрые, темноволосые, темноглазые и очень смуглые, говорили быстро и невнятно, сопровождая слова бурной жестикуляцией. Поговаривали про них разное: и колдовством, противным небу, не брезгуют, и в Высших не веруют, и воруют, почём зря. Может, оно и так, но детей шегельки любили, поэтому Ларда всегда брала нас с собой, "для антуражу", а идти на обмен с «чернявыми» держащие птицу соседи всегда поручали ей. Шегельки, в основном, сами многодетные, горланистые и суетные бабы, совали нам разноцветные леденцы и печеные на золе яблоки, упоенно теребили светлые волосы братьев, сажали их на колени. Мальчишки мигом смешивались с местными босоногими темноволосыми детишками с вечно полуоткрытыми ртами, сопливыми чумазыми носами и широко распахнутыми глазами. Шегельки одевали мальчиков и девочек одинаково, стригли тоже одинаково – коротко.

В тот день падал снег, но покрывать женскую голову у шегелек было не принято, за исключением праздников. Белые хлопья ложились на чёрные пряди. Одна из женщин подошла ко мне, набросила мне на плечи пёстрый платок. Я удивилась – не в тех годах я уже была, чтобы считаться ребёнком и получать дармовые подарки.

- Ай, красивая, – белозубо улыбнулась женщина. Смуглая обветренная кожа старила её, но вряд ли ей было больше тридцати. – А то иди к нам жить, дочкой назову. Красивая, танцевать научу, шить научу, гадать научу.

- У меня мать есть, – чуточку испуганно сказала я. Сказки о том, что шегели воруют детей, я слышала с детства.

- Врёшь, нет у тебя никого, красивая… – шегелька сощурила чёрные глаза и вдруг схватила меня за руку, левую. Коснулась острым нечищенным ногтем белого пятнышка, кивнула в сторону города. – Там тебя ничего хорошего не ждёт. Одни слёзы.

…почему-то я вспомнила об этом только сейчас. Впрочем, как это – почему? Снова шёл снег на мой день рождения. Но в одном шегелька была не права: слёз почти не было.

Я не плакала.

Часть 2.

Я поёжилась, стоя перед окном. Потёрла пальцами прокушенное некрошем предплечье. Мне повезло: Ардин забыл в моих покоях свою банку с целебной мазью. Без магического воздействия лекаря эффект был слабее, но к утру рана всё же затянулась без видимых последствий, хотя лёгкое онемение осталось.

Тогда, после укуса, меня замутило, кровь моментально пропитала рукав, отважный Грамс, как следует ткнув некроша кочергой, отскочил от клетки и бросился ко мне, охая и стеная. Но боль неожиданным образом прошла, в глазах прояснилось почти сразу. Тварь сидела на корточках в клетке, не глядя на меня, и облизывала подношение, на которое сперва не обратила внимание. Не рвала зубами, а облизывала серым неестественно длинным языком. И поглядывала на меня как-то… иначе. Я бы сказала, с некоторой усмешкой. Более осознанно, чем вначале.

На тёмной ткани зимнего плаща с пелериной пятен крови было не видно. Я вышла на белый свет, игнорируя скулящие попытки Грамса вымолить прощение, сбегать за дюжиной дворцовых лекарей, держать меня за руку или вообще нести на руках. Последнее впрочем, было бы забавно: я представила лица своей свиты, когда блаженный Грамс выволок бы меня, перекинув через плечо, как мешок с сырым мясом.

Старательно делая вид, будто всё хорошо, я поднялась к себе, выгнала фрейлин и горничных, и с содроганием стянула пропитавшуюся кровью ткань, думая, что же я скажу всей этой кодле: лекарям во главе с Бруком и Каллером. Что же я скажу Ривейну…

…нет. Ничего. Ничего я им не скажу.

Искать завещание в клетке с мертвецом-людоедом я больше не стану. Персон был не настолько безумен, как я. В конце концов, веры Бруку всё равно не было никакой. Так что пусть ищет завещание сам, я старалась, но не нашла.

***

- Сьера, Его превосходительство приглашает вас, – опустив глаза к полу, сказала Фрея. Я приподнялась со своего стула, где вышивала – ну, как вышивала, больше смотрела в окно на снег, бездумно сжимая пяльцы в руках.

- Его превосходительство вернулся?

- Да, сьера. Ждёт вас.

- Ждет меня? Где?

Ривейн никогда никуда меня не приглашал и нигде не ждал. Всегда приходил в мою спальню сам, за исключением того единственного раза на конюшне, при воспоминании о котором у меня до сих пор начинало гореть лицо.

- В малой обеденной зале. Я