Пикассо. Иностранец. Жизнь во Франции, 1900–1973 - Анни Коэн-Солаль

суммой. «Меньше чем через две недели он пришел ко мне в офис, но не для того, чтобы вернуть аванс, а чтобы забрать остаток», – вспоминал коллекционер{443}.

Почему же Пикассо, который с самого начала надеялся продать это полотно «состоятельным покупателям, каким-нибудь иностранным меценатам, которые купили бы его за достаточно высокую цену»{444}, принял предложение Левеля? Почему он не продал «Комедиантов» ни Воллару, ни кому-то другому, например, тому же Канвейлеру? Все эти вопросы вертятся у меня в голове, и я надеюсь найти на них ответ в папке под номером 86.

Как известно, Пикассо никогда ничего не выбрасывал, поэтому его архивы обширны. Но почему он бережно хранил визитные карточки Андре Левеля? У него их было по меньшей мере двадцать, причем все одинаковые. А также держал в сохранности свои записные книжки с номерами его телефонов («Гутенберг 21–39», «Ваграм 28–59»). Перечитав сто четыре письма из той папки, я поняла, что художника и коллекционера связывала не просто дружба или коммерческие отношения – их долгий союз представлял собой нечто большее. Андре Левель был для Пикассо словно щитом – защитой от французской бюрократии.

Иметь возможность читать чужие письма – это своего рода привилегия. Я могу увидеть многие стороны жизни Пикассо и Левеля, погрузившись в их личную переписку. Но для этого мне недостаточно просто расшифровать незнакомый почерк. Нужно провести параллели между словами и реконструировать историю взаимоотношений художника и коллекционера. Этот процесс никогда не бывает быстрым – он начинается с самых первых слов приветствия в письме или даже с адреса на конверте. О чем, например, мне мог сообщить адрес: Улица Чернуски, дом 3? О том, что письмо было написано человеком, проживавшим в респектабельной части Парижа – в 17-м округе, недалеко от парка Монсо.

Андре Левель умел вести бизнес, получил юридическое образование, был французским буржуа и человеком большой культуры, высоко ценившим искусство. Он с уважением относился ко всем, с кем вел дела. Его письменная речь была четкой и в то же время изящной, мягкой, интеллигентной, временами чуть старомодной. Взять хотя бы его первое письмо от 24 января 1908 года, адресованное Пикассо: «Дорогой месье! Мой оформитель (месье Луи, улица Фонтен, 32) завтра, в субботу, в три часа дня придет к Вам в студию, чтобы снять мерки для рамы. Сообщите мне, пожалуйста, заранее, удобно ли Вам будет принять его? Если нет, то напишите подходящее Вам время. Всего Вам наилучшего, месье. Искренне Ваш, А. Левель».

Это письмо, написанное после продажи «Семьи комедиантов», положило начало их долгой дружбе и крепкому сотрудничеству. Но пройдет еще достаточно много лет, прежде чем телефонный номер Левеля «Гутенберг 21–39» станет для Пикассо своего рода волшебным ключом, с помощью которого он сможет открывать двери, которые ранее были для него закрыты. Полагаю, Пикассо просто интуитивно почувствовал, что контракт с Левелем, несмотря на скромность первоначального гонорара, со временем многократно окупится и даст ему другие важные преимущества. И еще он понял, что «Шкура медведя» – революционное предприятие и за ним большое будущее.

Колесо времени повернулось, и в 1914 году, как и было условлено, работы, купленные «Шкурой медведя», были выставлены на аукционе в отеле «Друо». «Это был первый случай, когда такая полная коллекция произведений современного искусства выставлялась на публичную продажу. В состав коллекции входили произведения по-настоящему авангардные, созданные художниками, принадлежавшими к числу тех “безумцев”, которых высмеивали посетители Салона независимых, – писал Андре Сальмон. – Это знаменательное событие непременно останется в истории»{445}. Другой комментатор сравнил эти удивительные торги, состоявшиеся 2 марта 1914 года в Париже, с «битвой, победу в которой одержало смелое авангардное искусство»{446}. Распродажа коллекции картин товарищества «Шкура медведя» принесла коллекционерам и художникам неожиданно большие деньги, и это сразу повлияло на правила игры в парижских галереях, потому что их владельцам стало понятно, что «работы современных художников тоже могут приносить прибыль». А мошенники от искусства поняли, что ими можно спекулировать. Так «авангардное искусство перестало быть прерогативой одних лишь бескорыстных энтузиастов»{447}.

Успех продажи «Семьи комедиантов» на аукционе в отеле «Друо» поднял в Париже новую волну ксенофобии. А все потому, что главными героями этой сделки стали испанский живописец Пикассо и немецкие галеристы – Канвейлер и купивший эту картину Таннхаузер. Журналист Морис Делькур в статье, озаглавленной «Перед вторжением», написал: «Эти мерзкие, гротескные картины иностранцев никому не интересны во Франции, и покупают их за бешеные деньги сами иностранцы! Именно немцы взвинтили такие заоблачные цены! Однако наивные молодые художники не должны попадаться в эту ловушку – им не следует подражать Пикассо, который, не найдя собственной живописной манеры, долгое время подражал всем подряд, а потом просто погряз в кубистической чепухе. Молодые французские художники должны сделать все возможное, чтобы уничтожить кубизм!»{448}

Через шесть лет после покупки товариществом «Шкура медведя» картины Пикассо «Семья комедиантов», в марте 1914 года, Левель отправил Пикассо второе письмо. «Мой дорогой друг! – писал коллекционер в своей вежливой и уважительной манере. – Как Вы знаете, в договоре нашего товарищества есть условие, что по истечении определенного срока мы выплачиваем художнику за его работу 20 % чистой прибыли от продажи его картин. Мы рады Вам сообщить, что по чеку № 62 297 от Национального кредитного банка, прилагаемому к этому письму, Вы можете получить положенное Вам вознаграждение за Вашу картину. Преданный Вам, А. Левель».

В тот год произошло много впечатляющих перемен: третьего марта «Семья комедиантов» Пикассо была продана мюнхенскому арт-дилеру Генриху Таннхаузеру за 11 000 франков (в одиннадцать раз больше цены, которую Левель заплатил Пикассо шестью годами ранее). Чек, отправленный Левелем в письме, был выписан на 3978 франков и 85 сантимов. Эта сумма составляла примерно пятую часть годового заработка художника. Левель лично передал письмо Пикассо, и тот ответил коллекционеру с не меньшей элегантностью, подарив ему свой, не без юмора исполненный коллаж «Бутылка Басса, бокал, пачка табака и визитная карточка» (Bottle of Bass, Wineglass, Packet of Tobacco and Visiting Card, 1914), на котором изобразил визитную карточку Левеля, готовую вот-вот слететь со стола…

Летом 1914 года (перед началом Первой мировой войны) никто еще не ожидал никаких больших трагедий – счастливый Пикассо со своей красавицей Евой работал в Авиньоне, Канвейлер с женой Люси занимались альпинизмом в австрийском Тироле. Никто из них не предполагал, что начавшаяся война разрушит всю систему канвейлеровских альянсов, и Пикассо придется укреплять связи с Андре Левелем, который вскоре станет одним из самых верных почитателей его творчества.