Свой среди чужих, или Гауптман с Олерона - Владимир Германович Корешков

горлу подкралась тошнота, не облевать бы парадный мундир, а то как-то нехорошо получится, все-таки пилоты здесь, на Олероне, немного пришибленные, то ли хотят показать, какие они крутые, то ли проверяют нас, из какого теста слеплены пилоты звездолетов. Смотрю, Ларсон тоже глаза выпучил и щеки надул, как будто ему в туалет сильно приспичило. Он покрутил пальцем у виска и ткнул пальцем в сторону пилота шаттла. Я в знак согласия закивал ему в ответ и, еле разлепив губы, боясь, что содержимое моего желудка сдетанирует и вырвется наружу огненной лавой, высказался в адрес пилота:

– Олигофрен, что тут скажешь.

Теперь Ларсон, сдерживаясь из последних сил, согласно закивал мне. Наконец, шатл перестал падать и, клюнув носом, начал торможение. На бетонку космопорта Южный сел лихо, но достаточно мягко. Мы вежливо поблагодарили пилота, хотя руки очень чесались отвесить хорошего леща этому горе-наезднику, но нам еще обратно с ним лететь. Пилот озадаченно посмотрел на наши девственно-чистые, не оскверненные блевотиной мундиры, огорченно, что не удалось нас раскрутить на хотя бы легкое фонтанирование, вот потеха была бы, пробормотал:

– Пожалуйста, не за что, – и нажав на кнопку, открыл люк шаттла.

Вылезая на раскаленный воздух и спускаясь по короткому трапу, Ларсон задал мне, видимо, давно мучивший его вопрос:

– Как ты думаешь, Ковалефф, какую звездную академию закончил этот больной ублюдок?

Я пожал плечами. Отвечать не стал, понимая, что это скорее риторический вопрос.

Олерон встречал нас своей обычной жарой, от которой я уже немного отвык, и соленым запахом океана. Ощущая под ногами твердую бетонку космопорта и взглянув на знакомое фиолетовое небо, я спросил у Ларсона:

– Как добираться до Нью-Олерона будем, командир?

– Сейчас попутку найдем, договоримся с кем-нибудь.

Попутку долго разыскивать не пришлось, договорились с первым же офицером, который принимал пополнение с Земли. Уселись мы рядом с желторотыми пацанами, только прибывшими на Олерон из учебки, в бронированную будку грузовика. Все в новеньком, еще не выгоревшем на палящем солнце камуфляже.

Интересно было наблюдать за пацанами, с каким любопытством они смотрят на океан, на гигантские стволы деревьев в лесу. Смешные, с щенячьим восторгом наблюдают за окружающей панорамой. Дергая друг дружку за рукав, каждый старался акцентировать внимание другого на том, что ему казалось особенно интересным, необычным и достойным внимания. Точь-в-точь как мы когда-то. Испытывают легкое беспокойство по поводу той неизвестности, что ждет их впереди, но совсем пока не боятся смерти, ведь каждый уверен на все сто процентов, что чаша сия минует его обязательно, а поэтому смерти для него нет. Но очень скоро их кинут в горнило беспощадной топки под названием война и эти молодые крепкие тела начнут перемалывать и корежить, вот тогда придет осознание.

Тут я поймал себя на мысли: а ведь большинство из них уже покойники, только пока не знают этого. То есть я сижу в одной машине с покойниками. Как это ужасно. Кто придумал войну? Вылезая из машины на центральной площади Нью-Олерона, я еще раз окинул взглядом ребят, для меня похожих, будто на одно лицо, и пожелал им удачи, они меня не поняли, что пожелал я им не просто удачи, а самой главной удачи – вернуться домой живыми. Нестройными голосами отовсюду послышалось:

– Спасибо, гер лейтенант, и вам тоже.

Водитель, пообещав забрать нас завтра отсюда же обратно в аэропорт в шесть утра, откланялся и упылил. Я с грустью проводил машину взглядом.

– Ну что, Ковалефф, расходимся? – спросил Ларсон.

– Угу, – кивнул я. – До завтра.

Глава 53

Мы разошлись, вечерело, жара потихонечку, нехотя начинала спадать, уступая место легкому бризу, дувшему с океана. Я подставил лицо соленому ласковому ветерку, жмурясь от удовольствия. Вдруг так захотелось искупаться. А почему бы и нет. Когда еще представится такой момент. И я потопал в сторону океана. Шел я по неширокой пыльной улице, ведущей прямиком к пляжу, справа и слева шли двух-, трехэтажные, пошарпанные домики, на первых этажах которых, за широкими стеклянными витринами, находились торговые лавочки, торгующие всем, от продуктов до сувениров, маленькие уютные кафешки. До войны эта улочка была, так сказать, преддверием небольшого курортного городка Райская Лагуна, начинавшегося сразу за Нью-Олероном. В этом месте, защищенная от океана береговой линией, как в чаше, находилась небольшая лагуна, огромные океанские волны не могли пробиться внутрь через узкую протоку, соединявшую лагуну с океаном, возмущенно шумя, они разбивались о естественную преграду берега, который с упорством и стойкостью оловянного солдатика веками сдерживал напор исполинских волн, не пуская их в лагуну. Поэтому внутри в самой лагуне сохранялся почти штиль, давая возможность туристам безмятежно плескаться в океанской воде, плюс берег застилал мелкий, как сахарная пудра, ярко-желтый, цвета охры песочек, а вокруг по берегу росла буйная сказочная растительность, нереально красивые цветы с умопомрачительным запахом. Идеальное место для отдыха – стойкий красивый загар и водные процедуры, что туристу еще нужно. На берегу была выстроена куча первосортных комфортабельных отелей, которые предлагали великолепный сервис, удивительные блюда местной кухни, а в распоряжении богатых туристов двадцать четыре часа в сутки был прекрасно вышколенный персонал, который способен предугадать любой каприз отдыхающего.

С приходом войны туристы по вполне понятной причине стали массово отказываться от здешнего сервиса, поэтому некогда переполненные отели сейчас пустовали, приходя в негодность, принося хозяевам одни лишь убытки. Только некоторым, наиболее ушлым, удалось, не безвозмездно конечно, сдать в аренду министерству обороны свои отели для размещения в них госпиталей и реабилитационных центров для раненых, находящихся в отпуске офицеров и обслуги космопорта.

Дойдя до пляжа, я купил в небольшой лавчонке, расположенной прямо на пляже, плавки и большое цветастое махровое полотенце. Был вечер, скоро стемнеет, и поэтому на пляже никого не было. Я быстро переоделся, повесив свой мундир в кабинке для переодевания. И с разбегу плюхнулся в прохладно-ласковые объятия океана. Плавал я не то чтобы очень, но плескаться любил, и сейчас, ощущая на губах слегка солоноватый вкус океанской воды, очень напоминавшей по вкусу воду Рижского залива, резвился вовсю. Вволю накупавшись, вышел на берег, обернулся в махровое полотенце, плюхнулся в стоящий тут же шезлонг и долго смотрел на воду и на закат. Местное раскаленное светило, уставшее от дневных забот, остывая, медленно погружалось в воду, разбрасывая яркие блики, освобождая небосклон для двух спаренных олеронских лун. Пришло их время. Как это обычно бывает после купания, почувствовав острое чувство голода, здесь же, в лавке, где приобрел плавки и полотенце, и которая еще не успела закрыться, купил горячий клаб-сэндвич из белого хлеба с филе местной копченой