Свой среди чужих, или Гауптман с Олерона - Владимир Германович Корешков

здорово бездельничать, сидеть в кафе просто так, никуда не торопясь, пить кофе, вкушать всякие вкусности и сонно размышлять о превратностях бытия. Век бы вот так сидел. Расплатившись, не торопясь дошел до дома. Здесь на моем голографоне меня поджидали два сообщения. Включил первое – в комнате появилось изображение Кейши, надо же, как будто и не улетал с Олерона. Кейша, как обычно, сидела на служебном столе, используя свой коронный прием – закинув ногу на ногу, делая это так, чтобы тесная юбка обязательно поползла наверх, оголив на мое обозрение загорелые упругие бедра, и победно улыбалась улыбкой раптора. Был такой невероятно хищный и прожорливый динозавр.

– Что, милый, удивлен? Поздравляю тебя, гер лейтенант звездной авиации. Ты даже не представляешь, любимый, чего мне это стоило.

– Почему же не представляю, очень хорошо представляю, – сказал я вслух и очень громко, изображение все равно меня слышать не могло.

– Надеюсь, Яр, теперь ты меня ценить будешь больше. Да, и я жду от тебя быстрейшего официального предложения руки и сердца и долгожданного кольца на вот этот пальчик, – Кейша показала мне свой наманикюренный палец. – Все, до встречи, муженек, – Кейша послала мне воздушный поцелуй. И изображение черта в женском обличье и в форме оберштурмфюрера испарилось. Я же вдогонку сделал всем известное движение, выставив левую руку вперед, правой сильно ударив ее под локоть, отчего левая рука согнулась в локте и встала перпендикулярно земле, этого мне показалась недостаточно, и я состроил фигуру из пяти пальцев.

– Вот тебе, а это ты видела? Вот уж хрен тебе, родная. Муженек, как же. Сейчас, разбежался. Ищи дурака за четыре сольда. Не дождешься никогда.

Самоуверенный и безапелляционный тон Кейши, с которым она произнесла своим хриплым голоском это слово «муженек», вывел меня из себя. Еще некоторое время со словами:

– Врешь, не возьмешь, – я показывал давно испарившейся голограмме Кейши вытянутый средний палец. Вдоволь насотрясав воздух и выпустив пар, я немного успокоился. Нажал на кнопку, чтобы прослушать второе сообщение: появилась темно-медная челка Эдиты и кусочек ее комнаты с розовыми обоями, она сидела на кровати, теребила в руках небольшого плюшевого медвежонка, позади нее был виден стол и полка с книгами. Ее большущие янтарные глазищи смотрели очень серьезно и немножко настороженно.

– Привет, Яр, как ты вчера до дома добрался? Хорошо спал? А я, если честно, всю ночь не могла уснуть. Сегодня у меня выходной, может, сходим куда-нибудь, если ты, конечно, не занят? И потом, если помнишь, ты мне вчера кое-что пообещал. Перезвони мне, ладно?

Эдита исчезла, а мне показалось, что аромат ее духов витает в моей комнате.

Не скрою, первым желанием у меня было сразу же перезвонить Эдите и назначить свидание. Для того чтобы наставить увесистые рога Кейше, которые, на мой взгляд, ей сильно бы подошли. Но Эдита – очень хорошая девчонка. Поматросить и бросить – нет, я не хотел так с ней поступать. Она этого не заслуживала. Я понимал, Эдите нужны были серьезные отношения. А я к серьезным отношениям не был готов, слишком уж еще саднила рана, нанесенная мне Линдой. Да и ни при чем Эдита в наших разборках с Кейшей. Поэтому на ее звонок пока отвечать не стал, надо было подумать, как аккуратно сделать так, чтобы не обидеть Эдиту.

Глава 49

Побродив еще немного по комнате, я вдруг вспомнил, что собирался сегодня посетить могилу родителей. С этими всеми событиями совсем из головы выпало. Вызвал такси, отцовскую машину, уже больше года пылившуюся на подземной стоянке под домом, брать не стал. Машина со странным названием «фаэтон», в переводе с древнеегипетского «колесница бога солнца», была старой, большой, угловатой и выпендрежной, черного цвета, с хромированными боками. Отец купил ее по случаю, недорого у какого-то поиздержавшегося сноба и всегда поддерживал ее в идеальном состоянии. Катались мы семьей на ней немного, только по выходным. Отец гордо, не спеша скользил по узким улочкам Риги. Машина беззвучно парила по городу и вызывала неподдельный интерес и зависть у прохожих. Конечно, машинка-то редкая. Вечером после поездки отец обязательно намывал ее, натирал всевозможными пастами для лакокрасочных покрытий, доводя машину до нереального блеска, затем со всей тщательностью пылесосил салон внутри, натирая также детали интерьера из дорогого натурального дерева и черную лайковую кожу сидений. Естественно, после всех этих процедур машина имела неотразимый вид и состояние, как будто только что сошла со стапелей Дрезденской ручной мануфактуры. Папа очень любил свою машину и дорожил ею. Мне кажется, мама даже слегка ревновала папу к ней, часто говоря, что нам такая машина представительского класса не по карману.

– Мы что, семья Ротшильдов? – строго спрашивала мама. – И вообще, старая она. Лучше давай купим что-нибудь подешевле и поновей.

На что отец, улыбаясь, неизменно отвечал, что, может, она и старая, но фору даст любой новой, потому что раньше умели делать вещи, не то что сейчас, и вот увидишь, родная, эта машина еще меня переживет. Боже, папа, ты, как всегда, оказался прав.

Возле кладбища была обычная суета. В небольших ларьках возле кладбищенского забора можно купить все, что нужно было человеку, собиравшемуся навестить своих почивших: цветы поштучно, цветы в букетах, в горшках, венки из цветов, похоронные ленты, поминальные свечи, подсвечники и прочее, что обычно люди покупают в таких случаях. И вокруг вездесущие ухоженные старушки, как правило по парам. Я давно заметил, почему-то ухаживают за могилами в основном только старушки. Иногда мне кажется, что таким образом они вымаливают у мертвых благополучие для своих нерадивых и вечно занятых всевозможными безотлагательными, как им видится, делами родных. А может, таким образом они отдают тот неоплаченный долг, когда сами были молодыми и игнорировали посещение кладбища в силу возраста, забывая о своих умерших родственниках, ведь когда ты молод, жизнь кажется вечностью и ты часто многое оставляешь на потом в полной уверенности, что тебе отпущенного свыше времени хватит на все с излишком. А возможно, это зыбкая надежда, что когда они умрут, тогда их после смерти самих не забудут.

Выбрав в ларьке ярко-бордовые розы и две свечки, я пришел к маме и папе. Медные таблички с их именами слегка запылились, я протер их рукой, положил на черный могильный паребрик цветы, которые еще вчера цвели на клумбе и были срезаны сегодня поутру и которым придется здесь медленно увядать, вспоминая о тех прекрасных днях, когда они, умытые свежими каплями росы, встречали рассвет. Зажег свечи, смотря сквозь ровное яркое пламя, почему-то вспомнились смешные и трогательные