Свой среди чужих, или Гауптман с Олерона - Владимир Германович Корешков

с ней огромнейшее удовольствие. И мечтал, безудержно мечтал. О чем? О том, о чем мечтает каждый молодой человек в моем возрасте, и том, что никогда не сбудется в твоей жизни, отсюда и пошло выражение «несбыточная мечта», но мечтать человеку обязательно надо, как только человек перестает мечтать, он сразу теряет кусочек себя, жизнь становится пресной и перестает интересовать его, человек медленно начинает угасать.

А еще я спал, отсыпался за весь прошедший год. Какое это удовольствие – спать, не прислушиваясь вполуха, ожидая, что в любую минуту в твой бокс прилетит подарочек с небес, именуемый снарядом. Или каждый раз, ложась спать, думать, что пока ты спишь, сепаратистские диверсанты под покровом ночи снимут караульных, а затем вырежут твой мирно похрапывающий в боксе взвод вместе с тобой. Таких случаев на этой войне было хоть отбавляй.

С Ларсоном мы почти не общались, перекидываясь всего лишь парой фраз, когда передавали друг другу дежурство. Но меня такое положение вещей устраивало и ни капельки не тяготило. Мне нравилось вынужденное одиночество, я просто отдыхал от войны. Отдыхал от людей. Кейша писала мне регулярно, буквально закидывая посланиями, возмущаясь и брызгая ядом, почему я за все то время, пока мой звездолет находится на орбите Олерона, ожидая разгрузки и погрузки, не удосужился хотя бы на пару часов спуститься на планету и увидеться со своей возлюбленной, я совершенно бесстыдно врал, переводя стрелки на Ларсона, говоря, что работы так много, что командир меня ну ни в какую не отпускает. Последний раз Кейша разозленно фыркнула: «Найдется управа на твоего Ларсона».

Но тут случилось то, что должно было случиться, поскольку наш экспедиционный корпус, несмотря на мощную поддержку Рейха, не продвигался ни на йоту. А наоборот, положение наших войск становилось все более катастрофическим. Мы постоянно получали по самое не балуйся. Поэтому самому выдающемуся полководцу со времен Гая Юлия Цезаря и Александра Македонского, искусному тактику и непревзойденному стратегу, генерал-фельдмаршалу геру фон Ребендорфу, пришлось подать в отставку. Его место занял рейхсадмирал Маккентош, сторонник самых жестких и радикальных мер по отношению к повстанцам, он провозгласил доктрину выжженной земли:

– Убивайте, убивайте и еще раз убивайте! – вещал с трибуны дурным голосом бесноватый рейхсадмирал, закатывая глаза к небу и при этом активно жестикулируя руками. – Солдаты, в вашем сердце не должна жить даже капля жалости, сострадания к сепаратистам, потому что на Олероне нет людей, там есть только недочеловеки. Каждый убитый вами сепаратист, неважно, солдат он или старик, женщина или ребенок, приближает неминуемую победу великого Рейха над несметными полчищами неполноценных. Поэтому, мои славные воины, ваша задача – сеять смерть. Вас должны бояться, вы должны быть настолько жестоки по отношению к местному населению, чтобы сама вселенная вздрогнула от трепетного ужаса перед вами, мои герои. Хайль Канцлер.

– Да… Да ты, батенька, дебил безмозглый, – после всего услышанного резюмировал я. – Дебил и моральный урод.

Речь нового главнокомандующего экспедиционным корпусом должны были выслушать, и проникнуться ею, все солдаты Рейха – это был приказ.

На мою службу смена руководства никак не повлияла, наш звездолет продолжал курсировать между землей и Олероном в прежнем штатном режиме. Только увеличилось количество боксов со звездпехами, везомых нами на Олерон, в обратную сторону количество забираемых нами с Олерона гробов удвоилось, потому как каждой силе противостоит другая сила, каждое действие рождает противодействие. Повстанцы, получая удар, всегда давали сдачи. Они и так были ни фига не мальчики для битья, а после вышеозвученного выступления рейхсадмирала Макинтоша маски были сброшены. Для них эта война стала поистине народной.

Зная, что от Рейха не получит пощады ни стар, ни млад, сепаратисты дрались с бесшабашной, бешеной отчаянностью, говорят, в их окопах увеличилось не только количество женщин-ополченок, но и мальчишек лет по четырнадцать, пятнадцать, которые косили звездпехов из своих штурмгеверов и вырезали наши дозоры не хуже опытных бойцов, не давая звездным пехотинцам, гордости и опоре Рейха, ни минуты, ни секунды передышки, делая так, что земля Олерона горела под ногами солдат Рейха.

Глава 52

Мы доставили очередной груз на Олерон. Разгрузились. Вися на орбите и по существу ни хрена не делая, бездельничая от всей души, мы ожидали погрузки. Поскольку была не моя смена, я лежал на койке и добивал очередную книгу. В дверь каюты постучали.

– Входите, – благосклонно разрешил я.

На пороге появилась нескладная фигура майора Ларсона. Обычно он очень редко баловал меня своим обществом. Я вопросительно взглянул на него.

– Слышь, Ковалефф, сегодня загрузки не будет, у них там какая-то запара, какой-то важный груз еще не подошел, что ли. Короче, не суть, у нас куча свободного времени, нет желания прогуляться по Нью-Олерону, подышать, так сказать, свежим воздухом?

Я изучающе посмотрел на него – не проделки ли это Кейши? Но вроде бы Ларсон приглашал спуститься меня на планету без всякой задней мысли, да и без передней тоже. Просто, так сказать, по велению сердца и по зову души. В общем-то, я был непротив оттянуться, о чем не преминул сообщить командиру. На что тот в свою очередь ответил:

– Ну и правильно, окультуриваться тоже иногда нужно. Облачайся, через полчаса шаттл подойдет.

И вышел.

Сборы были недолги: легкий освежающий душ, пара взбрызгов дезодоранта, несколько капель одеколона, идеально выглаженный, ни складочки, парадный серый китель, форменные брюки наглажены так, что порезаться можно, начищенные до блеска черные ботинки, в которых я мог время от времени рассматривать свое отражение – для законченности полного облика пилота-звездолетчика, фуражка, на вздернутой тулье которой серебряная кокарда орла, в когтях у которого свастика. Взгляд в зеркало.

– Хорош, чего уж тут скромничать. Офицер все-таки, не хрен собачий.

Подойдя к переходному тамбуру, увидел майора, меня он уже ждал, переминаясь с ноги на ногу, выглядел он примерно так же, как и я – весь вымытый, начищенный, напомаженный, только что не припудренный, правда, с одеколоном слегка переборщил – шлейф сладковатого, терпкого запаха я почувствовал, еще когда выходил из своей каюты.

– Народ для разврата готов, – бодро заявил я.

– Ну и лады, – ответил он, придирчиво разглядывая меня.

Видимо, не найдя никаких изъянов в моей форме одежды, он успокоился, слегка кивнул, мол, молодец, все в порядке. Мой облик ничем не нарушает устав, и у патруля военной полиции к нам никаких претензий не будет. Отвернувшись, он начал нетерпеливо барабанить пальцами по двери тамбура, ожидая, когда дверь шлюза откроется. Наконец, дверь распахнулась, и мы заняли места в шаттле. Шаттл, оторвавшись от нашего звездолета, резко пошел вниз, с непривычки к