Свой среди чужих, или Гауптман с Олерона - Владимир Германович Корешков

рыбешки, острыми и пряными овощами под майонезом. С чувством, с толком, с расстановкой и величайшим наслаждением, утоляя голод, схомячил его. После чего оделся и бодро пошел в город, который потихоньку заполнялся находящимися в увольнительной звездпехами.

Пьяные, шумные, наглые, проливавшие свою кровушку за канцлера и интересы Рейха, они имели право оттянуться по полной, поэтому сейчас город, по их мнению, всецело принадлежал им. Идущие мне навстречу звездпехи, видя мой лейтенантский мундир звездного пилота, вначале смотрели на меня презрительно, я для них был почти штатский, не нюхавший пороха, а значит, недостойный какого-либо уважения. Так, вошь какая-то – честь можно не отдавать, обойдется, невелика птица, но с удивлением разглядев на моей груди две боевые награды и фронтовые нашивки, вытягивались в струнку и четко, согласно уставу, отдавали честь.

– То-то же, – я с ухмылкой, небрежно козырял им в ответ.

Глава 54

Проходя мимо любимого бара Алекса «Диккенс», решил заглянуть на огонек: на входе ты упираешься в длиннющую барную стойку, за которой орудуют три бармена, справа и слева от стойки хаотично разбросаны столики. Поскольку паб был не для самых зажиточных клиентов, то стриптиз на барной стойке танцевали голограммы различных голых девиц, живые девушки были не по карману хозяину заведения. Зато голографические дамы были безупречны – прекрасно сложены, отретушированы без каких-либо изъянов. Выбор напитков и блюд, соответственно, не отличался богатым выбором и разнообразием. Я так и не узнал, за что Алекс любил этот паб. Но уж точно не за голографических девиц. Алекс всегда говорил, что ему в «Диккенсе» очень уютно, по-домашнему хорошо. Заказал у бармена пинту пива, которую он мне подал через голограмму аппетитной блондинки, она только что скинула с себя узкие черные трусики-стринги и пыталась прикрыть обнаженную пышную грудь одной рукой, а второй рукой гладко выбритый лобок. Скрыть потаенное у нее получалось не очень, если честно, то совсем никак, блондинка пикантно хлопала длинными ресницами и ложно, стыдливо улыбалась пухлым, ярко накрашенным ртом, ни дать ни взять, Венера Милосская – образец целомудрия. Наконец, «образец целомудрия» подняла обе руки вверх и показала всем, что у нее есть, чем вызвала бурю восторга. Подвыпившие посетители паба, в основном звездпехи, улюлюкая дружно, захлопали в ладоши. Народу нравится. Взяв в руки бокал с холодным пенным напитком, начал глазами искать свободный столик, где можно примоститься. За стойкой все места были заняты. И тут я взглядом выцепил из общей массы сидевшего за столиком рядового Моранека, ой, простите, не рядового, а уже ефрейтора. Надо же.

Моранек округлился, заматерел. Ну да, он ведь уже ветераном числился, вот только уши по-прежнему огромные, розовые и оттопыренные. Рядом с ним сидели два типа кубической наружности, с огромным вниманием, как будто боялись пропустить что-то очень важное («Конспектировать надо, мальчики»), слушали, что им втолковывал ефрейтор Моранек, и согласно время от времени кивали гладко выбритыми головами, наверняка сослуживцы Моранека. Судя по широким надбровным дугам, маленьким глазкам и абсолютно тупым физиономиям, они не были особо отягощены интеллектом, даже в самых минимальных количествах.

«Хм…» – эти два звездпеха очень сильно напоминали наших далеких предков, которых ученые назвали питекантропами. Вы не смотрите, что питеки все кивают, они все понимают, все соображают. На столе, составляя прекрасный натюрморт, стояли две бутылки виски – одна пустая, вторая наполовину полная, три пустых трехлитровых стеклянных кувшина из-под пива и две вазочки с солеными орешками – резвый старт, ничего не скажешь. Моранек, видимо, почувствовав на себе чей-то взгляд, подняв пьяные глаза, попытался сфокусироваться на мне, по-видимому, сразу ему это не удалось – не признал. Наконец, в его мозгу, сильно затуманенном непомерной дозой алкоголя, посредством тяжелейшего мыслительного процесса произошли некоторые сдвиги и на время наступило определенное просветление – это как свет в конце туннеля. Вот теперь признал.

– Ты, – сказал он, тыча в меня указательным пальцем, пошатываясь встал из-за стола и направился ко мне.

– Ну, во-первых, не ты, а вы, все-таки разговариваешь с вышестоящим по званию, а во-вторых, в каком пансионе для благородных девиц тебя обучали манерам? Разве не говорили тебе, солнышко, что тыкать в человека пальцем – это по меньшей мере неприлично? – очень вежливо заметил я.

– Вот, смотрите, пацаны, эта сука – Ковалефф, бывший звездный пехотинец, его боевых товарищей убили сепары, но вместо того чтобы отомстить за смерть павших в жестоком бою товарищей, эта сволочь, как только запахло жареным, сразу слиняла из звездной пехоты, эту трусливую сученую суку надо проучить, – выражаясь высокопарно и при этом продолжая некрасиво тыкать в меня грязным пальцем, Моранек обернулся к своим сотоварищам, ища у них поддержки и понимания.

В зале стало очень тихо, народ с живейшим интересом наблюдал за разворачивающимися событиями, народу надобно было хлеба и зрелищ, голографические дивы показали уже все, что только можно, и порядком народу наскучили. А тут намечается свеженькое развлечение, звездпехи весело и дружно, от всей души сейчас начнут лупцевать какого-то пилотишку, лейтенантика, но ведь здорово, правда? И очень интересно.

Драки было не избежать, поэтому я с сожалением поставил свой бокал с пивом на ближайший стол.

– Ты сучья морда, Ковалефф, за все ответишь, – тянул ко мне руки Моранек.

Я решил сделать последнюю попытку урегулировать наше давнее недопонимание миром.

– Уймись, утырок, сядь и успокойся, я же помню, герой, как ты перед каждой атакой в штанишки делал, распугивая сепаратистов своим зловонным запашком.

Народ возмущено зашикал. Обвинение в использовании собственных штанов не совсем по назначению Моранек, по-видимому, посчитал чрезвычайно оскорбительными для своей особы, плюс наверняка в его мозгу под воздействием винных паров всплыли старые обиды, насмешки и придающие нужное ускорение, наверняка достаточно болезненные пинки под зад, без которых он ну никак не мог вылезти из окопа и пойти в атаку. А тут появился шанс отыграться за все. Его уши побагровели и расправились, как паруса на трехмачтовом фрегате, принимая грозный, боевой вид. Разбив пустую бутылку виски о край стола, соорудив из нее всем известную розочку, он сделал ко мне шаг.

– Сейчас я тебя, – угрожающе прошипел он.

– Ефрейтор Моранек, смирно! – заорал я со всей мочи.

Тут сработали старые инстинкты, впитываемые звездехами с молоком матери. Ефрейтор Моранек, заслышав командирский голос, выпрямился, встав по стойке смирно, руки по швам, чем допустил непростительную для себя ошибку. Носком правой ноги я стукнул его под коленку, Моранек взвизгнул, уронил розочку и наклонился, хватаясь за ушибленную коленку, мне как раз это и надо было, ребром правой руки я сильно саданул его под ухо, Моранек