Свой среди чужих, или Гауптман с Олерона - Владимир Германович Корешков

бутылку абрикосового «Абсолюта» и по хорошему прожаристому стейку, мы продолжили обсуждать только что увиденную игру. Ларсон был настолько возбужден, что пил без меры и все время себе подливал – это на него совсем не было похоже. Я в основном жевал, наслаждаясь сочным, хорошо промаринованном мясом, приготовленным на открытом огне. Бутылка «Абсолюта» закончилась очень быстро. Заказали еще одну. Потихоньку тема разговора с хоккея перешла на военную тему.

– Скажи, Олаф, – задал я давно мучивший меня вопрос, – за что ты так не любишь звездную пехоту?

– С чего ты взял? – спросил Ларсон.

– Ну, там, в пабе, на Олероне, после драки ты мне сказал: «Я рад, что ты не из них», – процитировал я его.

Олаф задумчиво посмотрел на меня.

– Да не звездную пехоту как таковую, – ответил Ларсон, подбирая слова. – А звездных пехотинцев

– Ну хорошо, звездных пехотинцев. Почему их?

– Ну, во-первых, говоря, что ты не из них, я имел в виду, что ты не такой, как они. Я к тебе давно присматриваюсь. Ты сильно отличаешься от этих тупых жестоких качков, которые, если честно, только и умеют, что воевать с мирным населением, убивая не раздумывая безоружных людей. Не спорь со мной, Яр, – остановил он меня жестом. – Я на войне с самого первого дня и насмотрелся всякого. За твое здоровье, Яр, – он поднял рюмку «Абсолюта», махнул ее разом и сразу налил себе еще. – Яр, мальчик мой, – похлопал он меня по щеке. – Ты даже не представляешь, с чего и как началась эта бойня.

Я простил ему эту фамильярность ради того, чтобы послушать, что он расскажет. Он перегнулся ко мне через стол, схватил меня рукой за лацкан, начал, быстро торопясь, шептать:

– Рейху нужны были, очень нужны полезные ископаемые Олерона, слишком жирный и сладкий кусок, чтобы пройти мимо. Рейх и так долгие годы пользовался ими почти бесплатно. Все шло хорошо. Но тут вдруг олеронцы возбухли, посчитали, что они тоже люди и могут распоряжаться своими недрами, как им заблагорассудится. Избрали свое правительство и предложили Рейху торговать взаимовыгодно, на равноправных, так сказать, основах. Рейху это очень не понравилось. Корпорации не готовы были терять ни копейки из своих сверхприбылей.

Пока Ларсон мне излагал все это, он два раза опрокидывал в себя содержимое своей рюмки и снова пополнял ее.

– Но как было сделать так, чтобы забрать у олеронцев все то богатство, что они имели, а большую часть населения перебить, другую часть населения превратить в безропотных рабов, которые будут бесплатно гнуть спину на благо Рейха с утра до вечера? Правильно. Нужна была военная карательная операция, а чтобы провести военную операцию, нужен был веский повод.

– Что за повод? – спросил я, хотя уже понимал, куда он клонит.

– Повод, как я уже говорил, должен быть очень веский – нужна была трагедия вселенского масштаба с многочисленными жертвами безвинных людей, чтобы никто не сомневался: сепаратисты не люди – звери, выродки рода человеческого, чтобы вся общественность поняла, что эти твари недостойны жить, а Рейх только окажет всему прогрессивному человечеству услугу, избавив вселенную от этих недочеловеков.

Я перестал жевать. Мясо вдруг показалось невкусным.

– Что ты хочешь сказать?

– Ты меня правильно понял, Яр, по глазам вижу, что правильно. «Гортензию» сбили не сепаратисты, сбил ее на выходе из стратосферы боевой звездный линкор Рейха. А списали все на сепаратистов.

У меня задрожали руки, заколотилось сердце, стало нехорошо в животе.

– Откуда ты знаешь? – я опустил глаза и старался произнести свой вопрос как можно более нейтрально, чтобы Олаф не догадался, какая буря происходит у меня внутри.

– Потому что я сам торпедировал «Гортензию», сам нажал кнопку пуска, вот этими самыми руками, – показал мне Ларсон, потрясая своими громадными ручищами в воздухе. – Мне приказали, и я это сделал.

Я выпил рюмку до дна, вытер тыльной стороной ладони губы, стараясь по-прежнему не смотреть в глаза Ларсону. Что делать дальше, я для себя уже решил. Ларсон продолжал что-то бухтеть, что его недооценили, уж Рейх мог бы хорошенько раскошелиться, а то все, что он получил в награду за сделанное – это немножко денег, на которые он смог купить себе только скромное имение во фьордах, и дурацкую, хоть и непыльную работу на грузовом звездолете.

– Представляешь, Яр, и это все.

«Тридцать серебряников, разве этого тебе мало? Иуда когда-то довольствовался этим», – подумал я.

– Олаф, нам надо выйти подышать, – твердо сказал я.

– Да-да, конечно, – поперхнулся он, – что-то меня развезло. Расплатишься, ладно? Я тебя на улице подожду.

– Конечно, Олаф, безусловно, расплачусь, не волнуйся, сполна расплачусь.

Он вышел. Я взял в руки нож, которым только что резал стейк, большим пальцем поскреб его, проверяя, насколько острый кончик у ножа. «Нормально. Достаточно острый», – засунул нож в карман. Дальше расплатился, сунув руку с микрочипом в окошечко индикатора на столе, и вышел в темный, холодный, дождливый стокгольмский вечер. Ларсон ждал меня на улице, был он чертовски пьян, его качало, поэтому, чтобы не упасть, он держался одной рукой за фонарный столб, вторую руку безуспешно пытался засунуть в карман пальто, спасая ее от холода. Я поднял воротник своего пальто, промозглый ветер, дующий с моря, продувал насквозь, но делал голову абсолютно ясной.

– Пойдем, дружище, обопрись об меня, я провожу тебя, – сказал я, беря его под руку.

– Нам на набережную, Яр, сейчас зафрахтуем катер и ко мне, там баньку затопим, посмотришь, как у меня уютно, а завтра с утра на рыбалку. Да, Яр?

– Конечно, Олаф, не вопрос, – сказал я, а сам глазами подыскивал подходящую подворотню, потемнее да побезлюднее. Вот эта как раз подходит.

Я втолкнул Ларсона в темноту подворотни, вытащил нож из кармана и с силой, до упора воткнул лезвие столового ножа в брюхо Олафа, как раз там, где находился у него желудок – это больно, но он заслуживал такой смерти. Ларсон в недоумении выпучил на меня глаза, из его рта тонкой струйкой на подбородок потекла густая кровь, в ночи казавшаяся черной, он крепко схватил своими руками меня за плечи.

– За что? – харкая кровью, прохрипел он.

Я смотрел в его глаза.

– Слушай меня внимательно, мразь, – сказал я. – Потому что это последнее, что ты услышишь в своей никчемной жизни. На «Гортензии» были мои мама и папа. Это тебе за них, за друга моего, Алекса, погибшего на Олероне, за убитого мной пленного, за снайпершу Марину, за деток в детском саду в маленьком шахтерском поселке Родничок, разорванных на клочки артиллерийскими снарядами, и за многих других, безвинно убитых и покалеченных телом