Цена тишины - Ольга Устинова

выражением на лице и в фигуре: «Да, так случилось. Можете меня казнить, только это не поможет» и посмотрел на меня враждебно, как будто ожидая от меня возмездия. Но я не воспользовалась моментом возможного отмщения, поскольку я наверное действительно дура, а ушла к себе в гостиную и открыла окна до упора. Он распахнул входную дверь в квартиру. Пламя быстро погасло, не покинув пределы кастрюльки. Потолок закоптился от дыма и он, поставив стул и взобравшись на него, отмывал его мокрыми салфетками. Меня не это возмутило. Я почувствовала себя ужаленной его интонацией. Его оборонной позицией. Он ждал от меня сволочизма. Мол, око за око, ну же! А я ретировалась, в очередной раз показав свою ненормативность.

Вдруг мне расхотелось держать себя занятой в поисках позитивной энергии.

Подумать только! Всего один маленький негативный заряд от Яна, как винтовка снайпера, сбил меня с высоты и я стремительно полетела вниз, как подбитая белка с дерева. Нельзя же быть такой недотрогой, я неисправима. Я совершенно не защищена. Я открыта всем ветрам и даже сквознячкам.

Оставалось четыре часа до ночного сна, то есть до полночи. Я могла бы читать, вязать, мыть посуду, принять душ, продолжить очередной манускрипт. Но открытие своей безнадежности меня как заморозило. Паралич воли.

Я лежала на своей софе и думала: как себя обезопасить на будущее. Я много лет над этим задумываюсь и ищу способ. Но результаты очень кратковременны. Я «как растение мимоза в ботаническом саду».

* * *

Что-то во мне паснуло мессидж: «А я говорю: оставь их в покое. Не пробуй разжиться счастливой энергией. Черпай из собственных резервуаров.

Перед моими закрытыми глазами мелькали баснословной красоты разноцветные фонарики, сплетаясь в сказочные узоры салюта моей фантазии.

Это дочь и Ян объявились дома после работы. Они уединились на кухне, а я, никем не замечаемая, а может быть и просто игнорируемая, лежала подавленная на своей софе, делая вид, что читаю выданную мне дочерью накануне книгу.

Удивительный с моей стороны эгоизм – оторваться от внутреннего фейерверка, этого цветного калейдоскопа, открыть глаза, стерев его как резинкой фантастический рисунок, чтобы сосредоточиться на пустоте и безжизненности своей гостиной. Как если бы привлекательная жизнь существовала там, на кухне, обойдя меня стороной. И я не способна оценить сказку жизни моей собственной.

* * *

Во мне сегодня мелькнула смутная догадка, очень робкая. Возможно я – не алкоголик, бросивший пить, и не драг-эдикт и никакой другой с окончанием на – ик или – ан, но я безусловно охотник за вибрациями иного порядка. Только это – совсем не то, что химическое воздействие. Здесь тригер – отче наш, пожелание – молитва, заклинание – invocation, эйфория – ласковый свет, торжество – admiration and gratitude.

Иногда среди дня приходит легкое ощущение удовольствия от жизни, и ты знаешь, что это – твой ответ оттуда. Тебя услышали и нежно прикоснулись «все хорошо» сказали они, «с тобой все в порядке».

Никогда, ни при каких других обстоятельствах я этого не испытывала. Удивительная неземная ласка. Стоит жить, чтобы ее узнать. И уж никак не хочется обратно.

* * *

Переворачивая такое огромное количество литературы как сейчас, я задалась сегодня вопросом: зачем я стремлюсь жить святой? Ведь это – насилие над собой и над жизнью. Жизнь – мерзкая старуха, ей миллионы лет. И святые – те, кому удалось ее выдержать, не перейдя в теневую сторону, даже если они родились и прожили до естественного конца в стране с запрещенным богом.

Пройдя все ужасы выживаловки, им и в голову не пришло, что они – святые.

В нашей перенаселенной петербургской коммуналовке всю жизнь прожила врач-терапевт Мира Марковна Коган. Она там родилась, там закончила школу, оттуда ушла добровольцем на фронт, пережила блокаду в Питере, спасла за свой срок сотни жизней, закончила мединститут, была послана в глухую деревню, вернулась без права на жилплощадь в свою коммуналовку, не вышла за любимого не по своей воле, вышла за нелюбимого и получила прописку. Двадцать лет шагала по лестницам районным врачом, нажила болезнь сердца, родила безумно любимого ребенка, так и не ушла из коммуналки (четыре человека в одной комнате), спасала старух и стариков – соседей, от их недугов, перешла в отделение физиотерапии в своей поликлинике, подхватила лучевую болезнь, умерла в мучениях. Любила анекдоты и селедку с картошкой. Обладала чувством юмора и никогда не жаловалась. Ни разу не испытала оргазм. И только теперь до меня дошло, что я жила рядом со святым человеком.

В кишащем болоте жизни вкрапления святых незаметны. Каждый из них совершает свой подвиг, об этом не заявляя и об этом не догадываясь, если это настоящие святые.

Гриша Симкин – йоготерапевт, сказал мне: «Не бойтесь того, что вас ждет за чертой жизни. Ад – это здесь, на земле. Мы все сюда зачем-то сосланы.

Я не хочу знать что я где-то когда-то натворила. Мне так спокойнее. Не сделать бы хуже, от слабости.

Постараться остаться непритязательным вкраплением как Мира Марковна Коган.

* * *

Я лежала на диване с книжкой, которую мне дала почитать дочь. Она пришла с работы, не зайдя в гостиную поздороваться, развила деятельность в коридоре и в кухне. И только потом вошла в комнату к зеркалу, собираясь одеть куртку. Я спросила, как часто делаю: «Ты уходишь?» Она сказала раздраженно, помедлив: «Не знаю». И они ушли. Меня точно также раздражал дед, как мы называли моего приемного отца. Он всегда допытывался куда я иду и когда вернусь. Вообще-то этот вопрос имеет смысл. Я хочу знать как обстоят дела с ужином. Когда я могу занять кухню. Я огорчилась и всегдашний комок отчаяния от безнадежной моей любви к дочери, начал меня беспокоить, источая внутренние слезки. Я закрыла глаза и вдруг увидела содержание своего разума. Шарики мыслеформ бродили в беспокойстве, отталкиваясь друг от дружки. Среди них отделился и застыл, чтобы привлечь мое внимание, шарик размера небольшого мандарина. Он светился, как если бы кто-то со стороны направил на него луч карманного фонарика. В нем находился баснословной красоты белорозовый цветок в чашечке на коротком зеленом стебле с парой листочков. Больше всего он походил на розочку, но ею не был, сотканный из неземных материалов. Я поняла, что вижу сейчас свою дочь в ее сути, такой, какой я ее для себя создала. И прекраснее этого у меня ничего не было и не будет. Ее неразбуженность меня не тревожила. Рано или поздно это придет.