Цена тишины - Ольга Устинова

Сказала, что ей звонила моя дочь. Попросила меня зайти к ней поговорить прежде чем я отправлюсь в полицию. Я развернулась и пошла к Пати в клинику. Объявился Билл, патино начальство. Сказал, что хочет присоединиться к нашему разговору. Пока я рассказывала, напряжение во мне спало. Эмоции угомонились. Я следила за логикой изложения и мне поверили. Про Старика я рассказала с юмором и мы посмеялись.

В полицию они меня отговорили идти, и обещали любую поддержку со стороны клиники. Лиз оформлен на меня, никто меня выжить из квартиры не может. Хитрый Билл попросил зайти на завтра к нашему психиатру. Решил заручиться ее мнением относительно моего состояния. Я не возражала.

Катюше я объявила, что даю ей две недели на то, чтобы найти для них квартиру, после чего меняю замок на дверях.

Когда она пришла с работы, мы говорили. Две недели ей недостаточно. И тут она выступила с ключевой во всей истории фразой: «Я уйду, но потом мы больше не будем видеться».

Разрыва я давно ждала. И я сказала: «Если это так, как ты себя чувствуешь, если так сильно ты меня ненавидишь, судя по твоим признаниям, если ты действительно этого хочешь, то ты свободна уйти». На этом наш разговор закончился. Выслушав эту историю, наш психиатр, доктор Витек, захлопала в ладоши и воскликнула: «Браво!»

* * *

Мне не удалось избавиться от своих так скоро как я хотела. Но на мою комнату они больше не претендуют. В их распоряжении коридор и кухня.

* * *

Мне хочется сверхестественного. Получить энергию творчества в чистом виде. Провести ее сквозь разум и пальцы значками-буквами на бумагу. Магия созидания. Волшебство опьяненного мозга покрывает белизну страницы каллиграфией сматериализовавшихся мыслей.

Я возьму молитву как заклинание. Я адресую ее всевышнему через чудотворца-святого. Да будет чудо. И смиренно попрошу о милости. Окуни меня в источник. Пусть я прозрею до сверхвидения, и пронесу что вижу на планиду земную, сохранив астральное буйство красок и уникальность словосочетаний. Здесь все как никогда не было. Земля принимает небеса.

Вот начертаны восемьдесят пять страниц. О чем они? О любви и ненависти ко мне святого для меня существа, моей дочери. О преклонении. О жажде чуда и просьба о нем чудотворцу. Об избавлении от тягот жизни. Подай, подай, Господи. О прозрениях семидесятилетнего возраста: о приближении к Богу не через отчаяние, а всегдашнюю любовь и веру. О возмужалости души, где нет места ненависти.

Мы созданы творить. Благослови меня, Господи, силой и энергией творчества для материализации замысла моего смиренного. Проходят дни в труде и отчаянии. Ты вопрошаешь: что же ты ищешь, кидо? Отчего голова твоя устала и мысли твои повторяют друг дружку? Все это уже случилось. Уже не раз ложилось на бумагу. Где-то в тумане усталого сознания вспыхивают крохотные искорки идей твоих на мгновение, и тают, не успев быть осознанными и обдуманными. И опять гудящая пустота. От желания уникального. Того, что еще не было, и, ты боишься, не будет. Дело в страхе. Не боись пробовать. Вытащить на свет первое попавшееся как из аквариума рыбку. Что если?

* * *

Рождество пришло веселой елкой с фонариками. Сана стоял поддеревом с свитком праздничных пожеланий в одной руке и мешком с подарками в другой.

Вообще-то это – статуэтка. И еще рядом с ним корзинка с розовым бумажным рулончиком – свиток чтобы написать свою мечту. Может ли быть мечта тривиальной?

* * *

Новый год встретила у Алины. Притащила им с Алексом трех лобстеров. Мы с Мей облазили Чайна-таун, но маленьких лобстеров не нашли. Только огромные. Несчастные животные, их вытащили прямо из аквариума, беспомощно шевелящими щупальцами. Алина усыпила их струей холодной воды – я впервые такое увидела, и забросила их в соленый кипяток.

В это время ей позвонил сосед по прозвищу Со-со и пригласил на шампанское. Мы втроем отправились к нему на двадцать третий этаж. Там была не квартирка, а музей с потрясающим видом – панорамой Нью-Йорка – из окна и лоджии. Правда громко орал телевизор под старинными настенными часами. Что мне напомнило дом родной в Питере и наши семейные настенные часы, настырно извещавшие о только что прошедшем получасе. И приемного папу – часовщика, нажившего горб за работой у часового верстака. Работой длинною в жизнь.

Шла передача из Москвы, где в полночь забили куранты. Опять ностальгическая сценка. Мне, конечно, как всем, налили шампанского в бокал из хрусталя. Пришлось пригубить и отставить. Стало страшно, но я выдержала. Алекс забрал у меня бокал «чтоб добро не пропадало». Алина притащила в подарок Со-со одного из ставших красными готового лобстера. А нам предложили в качестве закуски торт-мороженое. Так что я отвела душу на тоже запретном для меня сладком.

Говорили мало. Все как-то стесненно молчали. Хозяевами были Со-со и его домоуправительница. В квартире обитали три кошки. Алина, как большой эксперт по животным, отправилась с хозяйкой вечера в спальню, знакомиться с кошачьим населением. Мы остались, чтобы хранить уютную тишину. Ушли где-то в начале второго ночи. Меня уложили спать на кошачьем диване. Здесь была вотчина черного кота по имени Бесс. Утром у Натали было нервозное настроение. Кончилось тем, что она на меня нафырчала. Я поняла, что ей необходимо выпить, а нечего. Так что я ей предложила пройтись со мной до сабвея. По дороге она отошла. Расстались с поцелуями.

Этот тихий-мирный праздник зарядил меня энергией домашнего покоя. Мир в душе – вот что меня восхитило. И я порхала в нем как капризная бабочка с цветка на цветок.

* * *

День рождения Катюши.

Сорок три года я не жила для себя. И вот теперь надо, похоже, начинать все с начала. Надо начать учиться жить для самой себя. И не опираться, как на костыль, на собственного ребенка. Не подкармливаться его привязанностью.

Жить или не жить – вот в чем вопрос. И как вынести жизнь в одиночку, если на нее решишься? Как решиться на это одиночество? Довериться самой себе.

Пусть они уходят. Мне их присутствие, как иголки в сердце, в самое больное и чувствительное, чем я обладаю. А если я не выдержу и взвою: «Вернитесь!»? Какое падение с отвоеванных высот духа, какое унижение. Какое уничтожение самое себя. Что, если я не смогу, Господи? Достаточно л и мне тебя во мне? Или я отрекусь? Прости меня за слабость.

У меня опять никого нет. С этой сорока трехлетней отстраненной