Цена тишины - Ольга Устинова

русском. Добираться и искать там было с первого раза не легко. Но я успела прийти до начала и исповедала свою обиду у старичка-священника. Старичок никуда не спешил и посоветовал: терпение. Поговорите с ним спокойно. Продолжайте кормить его, больного, завтраками, но приговаривайте: «Я тебя буду кормить, но ты веди себя хорошо». Он же болен.

Это единственный, кто с ходу понял, что у нашего Старика помутнение в мозгах. Мудрый священнослужитель. Буду к нему ходить.

Мое неловкое неграмотное поведение в церкви вызвало возмущение второго священника – молодого, злого и полного не в меру. Он прикрикнул на меня когда я подошла к причастию: «Крест держите! Держите крест!» Оказывается, надо было закрывать грудь скрещенными руками. Но я не обиделась, я приехала из страны нехристей, положила руки крестом и с гражданским наслаждением выпила священного винца.

* * *

Рассказала Пати про то, что происходит между мной и Стариком-хулиганом. Между прочим, Алина посмеялась: «Небось влюблен в тебя по уши». Пати посоветовала сделать новые попытки зафотографировать его ритуал и забрать мой компьютер, где обитает мой мучитель, в гостиную, где я, дочь, ее парень и пес обитаем в дневное время. Мне нужно получить свободный доступ к моей машине, а не двигать каждый раз когда я должна печатать, полусломанную кровать Старика и выставлять его ждать в коридоре пока я работаю, что действует мне на нервы.

Это очень трудно. Слишком много вещей и народа в гостиной – нет для компьютера свободного места. Пати сказала: «Это твое домашнее задание. Посмотри внимательно – может что-нибудь удастся передвинуть к Старику на место компьютера».

Я хожу злая и сосредоточенная. Домашние сейчас – моя оппозиция. Я брожу по парку и маразмирую: что делать? Мое давление не падает, хотя я исправно принимаю таблетки на этот случай.

* * *

В новой для меня русской церкви открыла две иконы чудотворца Саровского. Помолилась и, как водится, попрошайничала.

В этой бруклинской церкви обитает несчетное число русских девушек. Ах, эти прелестные юные славяночки: тоненькие, стройненькие березки, с голубыми очами, русой косицей на плече, кожей персика и точеными чертами лица. Парад Аленушек, в длинных но облегающих тонкие бедра юбках, в кофточках навыпуск, собранных в талии, по моде классической Руси, в сапожках на легком каблучке. Вот и запахло Русью. И стало мне грустно, на какое-то время. Наверное где-то рядом русская община, может быть и староверцы, хранящие прежние традиции и строгость нравов. А дети их – просто ангелочки. Все в белых кудряшках, голубоглазые, с кукольными личиками. Ведут себя чинно и целуют иконки охотно. Нигде в нью-йоркском знаменитом межнациональном котле я такого не видела и расстроилась ужасно. Даже всплакнуть захотелось. Вот и побывала на родине.

* * *

В районном клубе я давно приметила одну красавицу индианку, и по имени она тоже Инди. Вечно она возила с собой большую коляску со всем своим скарбом, ибо жила в шелтере, где не безопасно что-нибудь оставлять без присмотра.

Вчера я возвращалась из библиотеки, где запаслась детективами, чтобы незаметно провести свои скучные будни. Шла по Ист Бродвею и вдруг услышала, что меня кто-то позвал по имени.

Над десятью ступенями лестницы, в приоткрытой двери стояла одетая по-домашнему Инди, и было ясно по ее сияющей от счастья ауре, что теперь это ее дом. Она вся светилась, а может быть это была лампа в прихожей, разбивающая свет о ее спину и окружающая ее таким блеском. Плюс – ее белозубая улыбка.

Я крикнула: «Ты что – теперь здесь живешь?» Очевидно ей дали либо квартиру, либо комнату в нашем районе. Она ответила через улыбку счастья: Да. Недавно». Я ей крикнула прежде чем пойти дальше: «О, я за тебя рада». И она послала мне: «Спасибо. And God bless you". Я пошла дальше к своему дому, ответив уже на ходу: «Тебе того же».

Странно как на меня это повлияло. Я предвкусила, что она сможет стать моим другом, а не просто соседкой. Ее короткое: God bless you выпихнуло меня в верхние вибрации на вот уже второй день. Так и стоит передо мной эта картинка – Инди высокая и несгибаемая в проеме парадной двери, облитая газовым свечением золотистого света по контуру божественной фигуры. Как хорошо, как хорошо было бы иметь ее в подружках.

* * *

Облом. Окончательный крах разрушенной крепости семейных отношений. Я в таком диком шоке, что даже не молюсь. Я лишила себя поддержки свыше. Я потеряна для Бога. Нить чуда, ведущая меня по жизни, порвана. Прости меня, Диду, на целых два дня я о тебе забыла, растерзанная негативными эмоциями. Страх и паника затемнили мой разум. Я превратилась в единый комок нервной ткани.

Я заподозрила вандализм в своем доме. Выйдя на кухню поутру, я увидела, что шнур от газовой плиты выдернут из розетки и сброшен вниз за плиту вне пределов досягаемости. Вид безжизненной плиты меня парализовал. Мне, как всегда поутру, безумно хотелось кофе. Без кофеина утром я неполноценна. Пришлось чуть ли не надорваться, выдвигая плиту на середину кухни так, чтобы образовался доступ к стене за нею. Я протиснулась внутрь, дотянулась до шнура на полу и включила его в розетку. Но ни одна конфорка не работала. Одна из них с шипением пропускала газ, но у меня не было спичек. Пришлось идти в магазин и разыскивать коробку кухонных спичек на полках.

Задвинув плиту обратно, зажгла единственную живую конфорку и приготовила себе кофе. Кто мог это сделать? Накунуне Катюша была пьяна. Обычно в таких случаях она не помнит что творила накануне вечером. Поступок совершенно иррациональный и опасный. Иногда она наказывает свой телефон, швыряя его об стену. И утром жалуется Яну, что он не работает.

Вспомнив это, я предъявила вошедшему Яну обвинение и пригрозила, что вызову полицию. Он обозленно объявил: «Вы понимаете, что вы безумна?» Опять шантаж. Меня это обозлило. Я одела легкую куртку и отправилась в полицейский участок. Зазвонил в моем кармане телефон. На дисплее высветилось имя дочери. Я соединила. Она спросила что я делаю. Я сказала: «Иду в полицию». Она сказала: «Мама, ты должна хорошенько подумать прежде, чем ты это сделаешь». Я поняла, что меня запугивают. Но съязвила: «Я учту». Моя решимость начала слабеть. Предчувствие скандала и затяжной войны за освобождение моей территории вызвало тошноту в пустом желудке. Я постояла у дверей полицейского отделения, обдумывая что и как сказать. И тут мне позвонила Пати. Спросила что я делаю.