Цена тишины - Ольга Устинова

Когда было наводнение, она разрешила мне пожить с ними в те дни, но там игнорировала меня, не вылезая из спальни и продолжая играть роль обиженного мной ребенка. Теперь она воспитывает сегодняшнего бой-френда Яна в том же духе. А цель – шикарная миллионная вилла в Испании, принадлежащая Старику, и ему как наследнику. По причинам политическим они не хотят там жить и нашли рефьюдж в Штатах, поставив виллу на продажу. Сегодня очень трудно продать недвижимость в Испании. Моя квартирка – их убежище, пока не найдется покупатель. Вилла – все что у них осталось от прежнего богатства. Охраняется государством как историческая ценность. Так случилось. Этот образ жизни для них вновинку. А мне до всего дело. Ради Катюши. «Ты навсегда останешься в этой квартирке», говорит она мне поучительно. И пичкает Старика ужасами о матери. Нашла благодарного слушателя. Старик бросает на меня оценивающие взгляды. А будущая хозяйка бело-роховой виллы, вошедшая в путеводители по Испании, подливает масла в огонь. Ян работать не привык и не умеет, с непривычки он страдает. Жалко на него смотреть когда он возвращается в квартирку вечером после работы на книжном складе. И вообще он человек слабый и нерешительный. Как говорит Катюша, ему нужен толчок. В ее лице он обрел необходимое погоняло. Сердится, обижается, но терпит и потихоньку дело движется к разрешению бумажных проблем по продаже бесценной виллы.

Я ждала когда придет по почте мое новое Ай-ди. Мое нетерпение ото дня увеличивалось, и внутри я дрожала от страха, что молитвы мои не были услышаны. «Диду!» я звала. «Когда же?» На восьмой день я уже впала в отчаяние, перебирая документы, думая «что я сделала не так?» На девятый я перестала молиться. Я почти не верила в силу всех, кто стоял за меня ТАМ. Наверху. И когда открыла почтовый ящик и вытащила с виду обычный конверт, вдруг почувствовала под пальцами жесткость пластиковой карточки. От радости чуть не обняла Мей. Она никак не могла понять что я ей втолковываю – отчего прыгаю на месте. И я махнула на нее рукой.

Мне пришлось извиниться перед Диду и его превышающими за свою слабость и безверие. Два следующих дня я порхала от легкости, возносилась на небеса и всячески себя ублажала. Я накупила себе одежду на предстоящую зиму. Израсходовала весь свой лимит и ходила гордо, нося обновы с королевским достоинством. Я чувствовала себя «как все», уважаемой гражданкой.

* * *

Велика вина моя перед святым. Ведь я же видела сон, что мне пришло письмо с пластиковым прямоугольником внутри. И все же, с каждым прибавляющимся днем затухала моя вера в чудеса святого и возрастало чувство обиды.

* * *

Раннее хмурое утро. Ребята отшумели, уходя на работу. Разбудили стуком дверей.

Не умею ничего делать с утра. Диду, Диду, что теперь? Что может занять меня так, чтобы я не тосковала? Давай подумаем о существующих на свете двух миллионов для меня. Где мне их взять? Мне не набрать столько от продажи книжек, даже если издательство выделит мне фантастичесое количество экземпляров. И я не имею права на доход. Я могу потерять все. И я решила: пускай они продают мои книжки. Пусть меня читают. Это лучше чем копить их дома при моем неумении что-либо продать. Диду, ты понял? Это не тот путь. Придумай что-нибудь другое.

* * *

Ого! Я нарвалась на новое потрясение. Старик мне его устроил.

Поначалу я решила не верить собственным глазам. Но он наглел. Ставил свое кресло-каталку в проеме распахнутой двери спальни, которую я ему отдала с открытым сердцем для жилья, и начинал анонировать. Новый Старик Онан.

Идя в туалет, я неизбежно натыкалась на это зрелище. Начав понимать, что это становится системой, я пару раз с грохотом захлопывала дверь его комнаты со стороны коридора. Не помогло. От гнева распаляясь, я заработала скачок кровяного давления резко вверх. В отчаянии и потерянности поделилась с Пати, моим социальным работником. Пати изобретательна. Показала мне на своем смартфоне как сделать фотографию и посоветовала преподнести ее сынуле миллионера, потому что в ответ на мою жалобу сынуля объяснил мне, что это не в стиле его папа, и что у меня галлюцинации. Я бросилась с рассказом к дочери и услышала то же самое. И добавок она со мной не разговаривала пару дней. Вот тогда я и отправилась к Пати.

Когда его миллионерское отродье увидел меня, идущую на него по коридорчику с телефоном в руке, быстренько сообразил чем это пахнет и пхнул дверь ногой, пытаясь ее закрыть. Я, разъяренная, пхнула дверь ногой обратно. Так мы пихались, и осталась только, впрочем довольно широкая, щель, куда я просунула руку с телефоном и щелкнула его, дрожа от негодования. А он кричал: «Не делайте этого». «Не делайте этого, пожалуйста». В запале я пообещала ему отправить его в тюрьму или в дом для престарелых. А он плакал и умолял: «Не показывайте моему сыну. Не показывайте Катюше. Я больше не буду. Я не знаю почему я это делаю. Я не знаю что со мной. Пожалуйста, не делайте этого со мной». Он так рыдал, что мне стало его вдруг жалко. И я, попавшись на жалости, пообещала не показывать никому фотографию, если он прекратит свои шоу.

Два дня он держал дверь своей комнаты открытой, вытянув ноги у громко орущего телевизора. Моего телевизора, который я ему отдала и за который плачу сотню в месяц. Видимо он праздновал победу. А на третий уже сидел со спущенными штанами, воровато поглядывая на распахнутую дверь и вовсю получая свое удовольствие. И опять кровь бросилась мне в голову, Я открыла свой скромненький телефончик и выяснила, что фотография не получилась. Кадр был наполовину закрыт моими дрожащими пальцами. Ничем не кончилось. Я жила в растерянности. Но какой-то страх попасть в дом для маразматиков у него сработал. И шоу пришло к концу. Он поверил, что меня лучше не трогать.

* * *

Звонил Игорь продиктовать мне адрес русской церкви в Бруклине, как я просила. До сих пор я ходила в православную церковь поблизости от дома, но там службы ведутся на английском и акустика плохая. Я с трудом разбирала что происходит, и, самое главное, не улавливала церковную проповедь, не смотря на свой слуховой аппарат.

В воскресенье поехала в Бруклин искать церковь с службой на