Цена тишины - Ольга Устинова

мне ненужна дорогая частная клиника высокой квалификации вместо битком набитой больницы для угнетенных неимущих? Кто сказал, что мне повредит жить в фешенебельном районе, где тишина, чистота и охрана? И почему бы мне не посмотреть мир, покатавшись на шикарном лайнере? Ведь я не выхожу дальше чем за два квартала от дома? И почему бы мне не покупать дорогую organic food и другую высококачественную пищу вместо сосисок за девятосто девять центов? Размечталась. Короче, дорогой святой чудотворец, такая жизнь – чудо для меня, а значит, по твоей части.

И я придумываю вежливую, обстоятельную молитву убедить сурового святого помочь мне почувствовать себя человеком. Что в этом крамольного?

Тетрадь вторая.

«Диду, а Диду». Зову Саровского. После моей «крамольной» молитвы прошло больше двух недель. И я молчу об этом, испугавшись гнева чудотворца. «Не мог бы ты дать о себе знать? Иначе я чувствую себя в пустом пространстве. Видишь ли, я с детства страдаю одинокостью. Хотя, давно пора бы мне понять, что ты проявляешься в делах своих. Где же моя карточка с фото и адресом?» Господа из ФБР, сколько можно проверять факты жизни женщины, осмелившейся пуститься в эмиграцию с маленьким ребенком? Я и с ума-то сошла из страха за нее, свою ненаглядную.

Вчера она мне устроила шоу. Орала на кухне на Яна, который хотел меня покормить, так я понимаю. Гремела посуда. Хлопали створки духовки, где она готовила на них двоих. Я лежала на диване, отвлекая себя чтением очередного детектива, а вообще-то – спрятавшись от шума. Потом был звук надуваемого матраса, и кто-то с силой прихлопнул мою дверь с той стороны. Было рано для меня спать. Я выписала чек за квартиру и почуяла, как кровь бросилась в голову. Была мысль: «Ведь она меня убьет, Диду. Спаси меня от нее». С этим я погасила свет и отключилась от мира.

Утром, часов в семь, она со стуком пырнула дверь, вошла и, увидев, что я проснулась, удовлетворенно захлопнула ее выходя в коридор, где они с Яном спят на надувном матрасе.

«Диду, почему я не могу понять что такое ненависть? Мне все кажется, что это нереально, чтобы дите, которое я целый год стонала, но кормила распухшей грудью, сказало мне однажды: «Я столько времени пытаюсь тебя убить, и все не получается». Реальность настолько жестока, что я не могла допустить ее к себе в мозг. Он бы взорвался. Я думала она шутит. Просто злая шутка. Отмахнись и игнорируй. Но чем дальше – тем откровеннее ее ненависть и желание заставить меня страдать. «Спаси меня от нее, диду. Спаси».

* * *

И вообще мне пора научиться жить за счет собственной энергии. Каким образом я ухитряюсь растранжирить ее как только получаю? И остаюсь, как выжатая губка.

Я от всего способна забирать энергию: от куста зелени, розария чудодейственных роз. Леса, поля и горы – все меня кормит, все заряжает. А дома она. И скоро уйдет с презрением. Как я буду жить, Диду? Научи. А может, меня хлопнет инсульт еще до того как она соблаговолит покинуть мою территорию? Вчера я чувствовала себя очень близко. Прыжок давления был ощутим.

Диду, я должна перестать убегать и прятаться. Я пробежала с ней на руках весь мир до Америки. Больше некуда. Мое убежище это ты сегодня. Укрой меня, господин Саровский, наш гениальный чудотворец, который для меня теперь Диду, мой дедушка. Теперь я всю жизнь буду ждать от него чудес. Что он считает для меня наиболее ценным? То я и получу. А сейчас в парк, где алый, как будто политый брызгами крови, розарий.

* * *

В пятницу Мей – my home attendant – быстро убрала квартиру, не желая столкнуться с Катюшей, которая начнет орать мне, что мыло для мытья полов отравляет собачку. Но сегодня Катюша пришла позже с работы, и Мей с радостью смылась, чтобы возникнуть вновь в пять тридцать, когда она докладывает в свой офис об окончании работы с моего телефона.

Катюша сказала мне «здрасьте» два раза. Значит, решила пойти на попятную и создать демократический климат в квартире. Ей видимо тоже хочется спать по ночам. Я неуверенно буркнула «здрасьте» и погрузилась в чтение детектива. Она пошла на кухню кормить старика. Пару раз она заглянула в гостиную и гаркнула: «Что ты читаешь в темноте?» Ей вдруг захотелось звучать так, чтобы я, глухая, ее слышала. Я молча сползла с дивана и включила торшер. Через какое-то время, напряженное для меня от неприспособленности к внезапной перемене климата, она без объяснений куда-то исчезла. Возможно покурить на лестницу. Старик, сидя в своей каталке, у дверей спальни, которую никогда не покидает, жевал какую-то стряпню. Постепенно я начала чувствовать себя легче. Тяжесть в голове начала рассасываться. Значит, меня оставили в живых. Премного благодарна. Какое-то время теперь она будет изобретать контакт со мной. И, как только я воскресну и поверю в возможность хороших взаимоотношений между нами, она прихлопнет меня как муху и отправит снова в ад негативных эмоций. Такова ее игра со мной. Из огня в полымя и обратно. Чтобы понять это, мне пришлось поваляться по больницам. Это – невидимое убийство. Наверно, моя задача, если я хочу остаться в живых, это не менять полюса. С негативного на позитивный и обратно. Точнее, для себя самой, вычеркнуть ее из своей рутины, стать недоступной для ее игр и политик со мной. Обрести внутреннюю свободу. Принадлежать себе. И все это – под маской якобы наивного моего непонимания: «А что? Разве что-то происходит? У меня все в порядке и тебе того желаю». Игра так игра. Только так я могу выжить.

* * *

Маленькой манипулянткой она родилась. Совсем девочкой она шла в комнату к бабушке и рассказывала невинным голоском, что мама ударила ее молотком по голове. А, перебираясь в мою комнату, рассказывала, что бабушка напала на нее с топором. Она с восторгом и взахлеб повествовала посторонним, как плохо к ней относится ее мама. Когда я спрашивала ее зачем она это делает – она с невинным видом делилась хитростью: потому что тогда ее пожалеют и ей с этого что-то перепадет.

В Нью-Йорке, мечтая жить в модном районе «Виллидж», она убедила своего предыдущего бой-френда, что она – жертва плохого отношения к ней матери и ей негде жить. Так что он пригласил ее жить с ним из сострадания в квартирке на East Village, совсем крохотной и грязной – длинной,