Цена тишины - Ольга Устинова

грани утренней депрессии, ко мне пришла идея. Исповедаться на бумаге. Для себя, без публикации. И мне стало легче. Я даже набросала по пунктам что именно я никогда ни с кем не обсуждаю. Будут параллельно две рукописи. Для меня, чтобы выговориться, даже не связываясь с психотерапией. Кстати, в нашей клинике сессии записываются на компьютер. Читай кто хочешь. И начала, как водится, с детства, которого не помню, с детдома. И стоит оно передо мной больным миражом. Наверное от голода.

Теперь я при настоящем «деле». Депрессия этих последних дней ушла. Спешить некуда. Катюшин папа, накануне смерти, написал роман и сжег его. Отличный пример. Что-то в нас хрипит и стонет, требуя выхода на волю. Что это за воля такая? Самооправдание? – через сочувствие невидимых умов. Поиск космической справедливости. Самоприговор? Приговор чистых и невинных мира сего. А они есть? Акт мазохизма? Как оправдание болью того, что не может быть оправдано? «Я полон изысканной пытки…» (Алик Мандельштам). Что ж, поехали. Мир праху моему.

* * *

Я отвлеклась, но внезапно все переменилось. Пришла ярость от раздражения ненавистным мне Стариком. Сердце мое бешено колотится. Руки – дрожь.

Вчера вечером они с Катюшей перемывали мне косточки. С кухни до меня доносилось мое имя, и я громко захлопнула дверь моей комнаты.

Сегодня полдня я писала и сумела выйти наверх. И вдруг – облом. Ребята ушли наслаждаться жизнью в выходной. Старик начал кататься на своей каталке туда-сюда, между лестницей и своей комнатой. При этом дверь в его комнату оставалась открытой и телевизор орал на полную мощность. Я потеряла контроль от возмущения, и грохнула своей дверью. Он вернулся в свою комнату и заперся там. Обмен любезностями. Сквозь шум крови в мозгу я услышала идею: закрыть дверь в ванную комнату, пусть думает что я внутри. Пусть терпит как мы терпим, пока он стрижет ножницами свои кудри у зеркала.

Вообще-то это – большое унижение, быть в такой ярости. Это значит – кто-то пробил броню твоей самозащиты и пьет твою энергию, когда своей нет. Прану ворует.

Лежу, читаю. Кто-то шебуршится в коридоре. Дверь моей комнаты тихонько открывается. Образуется щель. Проверяет. Его с моей позиции, лежа на диване, не видно. Скоро начнется по ТВ единственный шоу, который я смотрю. Через двадцать минут. А пока почитаем. Какой маразм! А еще психотерапевт. И я хороша. Нет, сегодня смотреть не буду. Не хочу сидеть в его комнате.

Позвонила Алине и получила вливание от здравомыслящего и расположенного к тебе человека. Отошла и вернулась к нормальности. Мы трепались около двух часов. Алекс просил передать мне, что один из московских журналов опубликовал мой рассказ. Это приятно. «Жил-был на Манхеттене маг» – название рассказа. Грустного, но смех сквозь слезы. Это о волшебнике, который не поладил с нью-йоркской мафией.

Все. Пора спать. Произошло нечто хорошее. И я опять в мире с миром. А ребята до сих пор где-то кутят. И бедный пес остервенело скребет линолеум у входной двери. Я его не могу выгуливать. Он вырывает у меня поводок из рук, набрасываясь на встречных собак. На улице это – сущий демон. Гроза парковых крыс и маленьких собачек. А дома – всеми обожаемый ангелочек.

* * *

Спокойно. Ты пережила потрясение. Все позади. Ах, как это трудно, отстоять себя на клочке территории в толпе.

Я сказала Яну: «Не будете ли вы так любезны сказать вашему отцу держать двери комнаты закрытыми, когда он смотрит телевизор. Это слишком громко».

Он сказал: "Yes, I can do it". Я сказала: «Спасибо». И почувствовала потрясающую легкость. Я так долго мучилась от ненависти к этому ТВ (между прочим, моему. Я ему его уступила и я же плачу). Он просто остался стоять в спальне, которую я ему тоже уступила, и вообще ребята, сколько можно не платить за квартиру? Но эти разговоры уже были и ни к чему не привели. «Нечем» говорят.

Кажется я получаю передышку. А она мне нужна, ибо Катюша с Яном уезжают на два дня. Теперь все на мне в доме: и собачку кормить и Старика кормить и терпеть. Но если будет тишина, то наверное вынесу.

Итак, я остаюсь одна с собачкой. Бедняжка что-то учуял в воздухе. Ходит по пятам за Катюшей по квартире с растерянным выражением на морде.

Господи, почему мне так трудно сказать слово в свою защиту? Это как впрыгнуть в горячую печь. Кровь начинает стучать в висках, голос дрожит, руки тоже. И только спустя какое-то время приходит облегчение, если задача выполнена и принесла результат. Но ты без сил.

Ребята уехали и я несколько часов блаженствовала в тишине. Дверь у Старика была закрыта и я кайфовала. Но ему, видимо, стало скучно. Открыл дверь и включил громкость ТВ. Я задохнулась от возмущения. И поняла, что если я сейчас что-нибудь не предприму – у меня выпрыгнет сердце из груди.

Я подошла к его полуоткрытой двери и сказала, перекрикивая телевизор, чтобы он держал дверь закрытой. Он сказал: «Что?» Он еще более глухой чем я. Я повторила. Он сказал: «Окей».

Я вернулась в свою гостиную, как будто мешок картошки свалила с плеч. Понадобилось написать пару страниц прозы, прежде чем успокоиться.

И вдруг мне пришла в голову мысль-подозрение. Что если они собираются бросить на меня Старика? Что если они уже нашли квартиру? Холодный ужас пришел на смену горячке гнева. И инфантильный вопрос: «Как они могли?»

А Старик покатил на лестницу курить. Большой подарок для моей энфиземы.

* * *

Всю жизнь мне было легче затаить обиду и жить с ней, плача невидимыми слезами, чем вступить в открытый бой. Страдание от общения с толпой было формой моего существования. Начиная со школы и коммуналки, и кончая сегодняшней ненавистью к этому несчастному старику в кресле и его манипулятивному сынку.

У меня всегда есть враг. Пространство, в котором он обитает во мне, беспокоит меня, если оно не занято. И постепенно я выхожу на новый в этот момент объект моего страха и ненависти. Сегодня я ненавижу Старика. Любое вызывающее действие с его стороны – и я погибаю от скрытой ярости. Следующий его шаг – и моя ярость становится явной. Поскольку я не могу никому причинить боль, я причиняю ее себе. Я вижу самоубийство и смерть.

В нашей совместной жизни я питаюсь миазмами энергетических отходов чьей-то темной психики.

* * *

В голове моей многострадальной прозвучало: «Случись что-нибудь…». Я намеренно