Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

примерно высоты, не доходили до роскошного лепного и расписного потолка с амурами, чертями, змеями, цветами, луками и стрелами, скалами и фонтанами. Его можно было рассматривать часами. Зато сортир и ванная были в коридоре – общем для всех жильцов этажа.

Танечка была умная и талантливая. Обожала латынь и только латынь. Говорила: “Вот получу диплом и буду с наслаждением забывать греческий”. Писала курсовые по лирике Катулла, сама делала неплохие стихотворные переводы. На самом деле очень плохие, но в этом нет ее вины.

Через несколько лет одна выдающаяся поэтесса – и высокообразованная женщина при этом – показала мне свой перевод знаменитого стихотворения Катулла № 5 (“Vivamus, mea Lesbia, atque amemus”), тоже никудышный, потому что Катулл в любых переводах нехорош, да и вообще непереводим, на мой вкус. Нет, не весь, конечно. “Аттис”, “Свадьба Пелея и Фетиды”, “Эпиталамы”, знаменитое двустишие “Odi et amo” и, наверное, “Ille mi par esse” (вариация на Сапфо) – сколько угодно, но это как бы и не совсем Катулл – вернее, не те стихи, которые вспоминаются, когда мы слышим это имя. А вот его знаменитые (простите, фирменные) одиннадцатисложники по-русски звучат ужасно. Пошловато звучат в переводе или совсем непохоже. Даже гармонично-любовные получаются чуточку сусальные. Но как перевести суперпохабный № 16, например, где автор угрожает своим врагам гомосексуальным изнасилованием? Или кошмарный № 58, где автор рыдает, что любимая, которую он обожал, теперь в подворотне делает hand job кому попало?

Тут нужен какой-то особый ход, какое-то переводческое открытие. Подобное тому, которое сделал Михаил Гаспаров. Он перевел оды Пиндара – с их переусложненной ритмикой и головоломной строфикой, ареной для потных упражнений и победного щегольства переводчиков (вот, мол, глядите – всё в точности как в подлиннике! размер в размер и слово в слово!) – перевел их верлибром, и они, не побоюсь этого слова, заблистали.

* * *

Мы с Танечкой почти весь второй семестр первого курса гуляли по улицам, целовались, обнимались. Часами сидели во дворе ее дома у Курского вокзала. Это было в мае. Деревья уже покрылись молодой весенней листвой, но листва уже успела запылиться. Мы сидели на низких наружных подоконниках чужих домиков, на чугунных загородках клумб, на садовых скамеечках. А однажды, страшное дело, мы были свидетелями секса какого-то немолодого дяденьки со столь же неюной тетенькой на скамейке по ту сторону клумбы. Мы долго и страстно обнимались, ласкали друг друга бесстыдными руками, и вот однажды после многочасовых поцелуев и уговоров, уже у меня в квартире – родители были на даче – Танечка все равно ушла домой. Но в полночь позвонила и сказала замечательную фразу: “Папа спит, он пьян по-юбилейному, а брат обещал не выдавать. Давай я приеду”. Она приехала. Я вышел ее встречать. Слава богу, лифтершей была добрая Вера Васильевна.

Очень скоро настал рассвет, поскольку июнь. Всё наконец получилось. А еще через пару дней Танечка уехала – кажется, в Германию, то есть в ГДР. В студенческую обменно-туристическую поездку вместе с однокурсниками.

Я пришел ее встречать на вокзал, когда она возвращалась. Это была уже середина июля. Я увидел, как она выскочила из вагона и бросилась на шею своему папе. Он был тощий и горбоносый, у него были пышные седые волосы. Я вспомнил, как Танечка говорила: “Мой папа похож на Марка Твена”. Глядя на нее, за какие-то две секунды я вдруг подумал: вот, у нас уже всё было, она уже моя девушка, то есть, извините, уже моя женщина. Мои родители с сестренкой Ксюшей и няней Полей уехали на дачу, в квартире я один, и значит, она может ко мне приходить когда угодно, не дожидаясь, пока отец крепко уснет, а брат пообещает не выдавать, – а прямо сегодня. Хорошо, не сегодня – сегодня она будет ужинать в семье, дарить сувениры и рассказывать про заграницу – но завтра уж точно. Завтра, и послезавтра тоже, и дальше в любой день, потому что каникулы, и всё будет очень хорошо, но вот этого мне не надо.

Но почему?

* * *

Потом со мной еще один такой случай был – когда я понял, что всё будет хорошо и прекрасно, но этого мне не надо.

Сначала был вечер, гости у меня дома, один приятель пришел с девушкой, которую я раньше ни разу не видел, студентка какого-то технического вуза, то ли Бауманки, то ли Керосинки. Мы с ней даже потанцевали разочек, но потом я вдруг напился – хватанул лишнюю пару стопок водки или нечаянно запил водку вином, – и меня повело и закачало. Я пошел к себе в комнату, погасил свет и решил подремать полчасика. А в квартире меж тем идет веселье, шум-гам-тарарам – я опять был без мамы и Ксюши, а папа весной уже умер. Вдруг заходит эта девушка, садится на тахту и целует меня без предупреждения, но на полном серьезе, и при этом лепечет: “Я тебя люблю, я тебя люблю!” – “Ты с ума сошла? – я даже протрезвел от неожиданности. – Почему? Как это?” Она шепчет, что ее кавалер – мой товарищ, с которым она пришла, который сейчас за стенкой пьет-веселится, – он ей про меня много рассказывал, и она в меня заочно влюбилась. Вот это да! Я прямо возгордился: вот я какой, оказывается. А она меня уже очень серьезно обнимает, и я ее тоже, и всё уже, казалось бы, вот сейчас… Но она говорит: “Тсс! Всё. Больше нельзя! Он же здесь рядом! Неудобно! Приезжай ко мне на дачу, на выходные, я одна буду”.

Потом мы с ней созвонились, она сказала адрес.

Вечером в пятницу я был у ее калитки. Старенький звонок, фаянсовая кнопка посредине жестяной блямбы. Позвонил, переводя дух. “Открыто!” – крикнула она с крыльца. Я толкнул калитку и увидел клумбу, окруженную косо поставленными замшелыми кирпичами, дачный дом с чуть облупившейся зеленой краской на дощатых стенах и веранду с цветными стеклышками.

Улыбаясь, она бежала по дорожке мне навстречу. Мы обнялись. Она была в сарафане и легкой шали на голых плечах. От нее пахло чуть-чуть печным дымом и сильно – свежим яблочным вареньем. Дачным вареньем из собственных яблок – вот они, сбоку от дома, эти старые яблони, раскинули низкие ревматические ветви. Вареньем, которое варят в медных тазиках с длинными деревянными ручками, на костре, на камнях, между которыми прозрачно краснеют головешки, – и от этого варенье слегка припахивает дымом – как ее плечи сейчас.

* * *

О, эти запахи семидесятых!

Запах свежего черного